Выбор писателем [Виктором Певелиным] ключевой темы для каждого следующего романа... фактически стал аналогом премии за главный общественно-политический тренд года. Из писателя в строгом смысле слова Виктор Пелевин превратился в универсального эксперта, каждый год в конце лета выходящего к публике и с большим или меньшим успехом растолковывающего ей, что такого с ней, публикой, произошло за отчетный период.
Объяснять — непростое искусство. Из какого-нибудь вашего объяснения читатель может разве что понять слова; но можно объяснить то же самое так, что читатель прочувствует вашу мысль до мозга костей. Чтобы достичь последнего, иногда бывает недостаточно беспристрастно выкладывать перед читателем доказательства. Требуется быть адвокатом, используя разные хитрости адвокатского ремесла. Эта книга — не бесстрастный научный трактат. Другие книги по дарвинизму именно таковы, и многие из них превосходно информативны и их неплохо читать вместе с этой. Эта книга далеко не беспристрастна! И нужно признать, что отдельные части её написаны со такой страстью, которая, появись она в профессиональном научном журнале, вызывала бы примечание редакции. Конечно, я стремился и информировать, но также я стремился и убеждать, и даже — как без некоторой самонадеянности? — вдохновлять. Я хотел заразить читателя взглядом на наше собственное существование как на жуткую тайну и в то же время наполнить его восторгом от осознания того факта, что эта тайна имеет изящную разгадку, к тому же лежащую в пределах нашего понимания. Более того, я хочу убедить читателя не только в том, что дарвиновское мировоззрение истинно, но и в том, что это единственная известная теория, способная, в принципе, раскрыть тайну нашего существования. Это делает теорию убедительной вдвойне.
Если хуже быть не может, значит можно смело надеяться на лучшее.
– А ну, сидеть! Хватит бегать! Кому было велено перестать прятаться?!
Листик вяло дрыгнулся и послушно притих.
– Я тебе плюну! – снова пригрозила Аира, заметив вызывающе яркий цветок. – Убери сейчас же и не смей охотиться на гостей!
Эльф чуть не подавился, когда воинственный Листик покорно опал и проворно спрятал своё главное оружие – готовый разразиться целым залпом созревший бутон, после одного плевка которого любому потенциальному врагу могло сильно не поздоровиться.
– Сонный порошок? – настороженно осведомился учитель.
– Сегодня – да, – сердито отозвалась Айра, разворачиваясь и унося притихший листовик в темноту. – Я ему запретила ядом плеваться – тут же люди, гости, ученики и преподаватели. Да ещё Кер с ним часто играет... не хочу, чтобы кого-то задело. И о вас я его предупредила, но он всё равно сбежал. Видимо, хотел проследить или даже напугать, но не вышло... пойдёмте, лер. Теперь уже можно. Сейчас я его посажу обратно, усыплю, и можно будет заниматься.
Наверное, ловить исчезающие сне-жинки — это как ловить счастье, когда овладение в итоге ничего тебе не дает.
Всякий зомби, располагающий мозгами, жаждет заполучить ещё больше мозгов - такова общепризнанная истина.
Дело проясняется прямо на глазах! Убийца - мужчина огромной физической силы, он же мозгляк, он же женщина, он же левша и правша одновременно.
Когда уходишь, главное не оборачиваться назад, а то пойдешь по кругу.
Важна не продолжительность жизни, а ее качество.
Первым отмер Фёдор, протянув мне букет из крупных ромашек.
- Это тебе, - буркнул он.
И ни каких тебе Ирочка «извини», «я был неправ»
Ну, а чего собственно ты ждала от этого чурбана неотесанного?
- Проходи, - посторонилась я, принимая букет.
Кто-то же должен быть из нас умнее. Вот я и умничаю, на сколько нервов хватает.
Мать всегда останется матерью, и по вечерам, заходя в комнату сына, будет стараться укрыть его одеялом получше. И не важно, что при этом она раскрывает его жену.
“Forks must be the difficult place for you to live.” Perhaps you should not have come here, I wanted to add. Perhaps you should go back where you belong.
Кому жить, кому умирать, решают только вороны. Молитвы ничего не значат. Деяния и обеты, честь и благородство на весах судьбы весят не больше пылинки. Даже насчет храбрости он сомневался.
— Они ненавидят меня, потому что я лучше их.
— Нет, они ненавидят тебя потому, что ты ведёшь себя так, как будто считаешь себя лучше их.
— Не обещай того, чего не сможешь выполнить
Я устал, как господь на три миллиарда сто тысяч девятьсот восемнадцатый день творения, когда начал догадываться, что выходит какая-то херота.
Откуда в этом большом мужчине такая невозможная нежность? Это море любви, взявшее её в плен и поглотившее всю без остатка?
И эти руки… такие сильные и такие ошеломляюще нежные. Ты в них, как глина — мягкая, теплая, податливая. Лепи, что хочешь. И ты поддаешься их обезоруживающей силе, сдаешься, выбрасывая белый флаг, и почему-то чувствуешь себя не проигравшей, а победительницей в этой битве — царицей, стоящей на вершине мира, а у твоих ног щедрой рукой творца брошены все его сокровища.
Любовь окружает нас со всех сторон. Но чем старше мы становимся, чем больше нас обижают, ранят, тем труднее бывает увидеть любовь, даже когда она прямо перед нами. И тем сложнее принять любовь в своё сердце и по - настоящему в неё поверить. А если ты не можешь принять любовь или не можешь заставить себя в неё поверить, то рискуешь так её и не испытать.
Если хотите узнать глубину души человека, то плюньте ему в душу и считайте до тех пор, пока не получите по морде.
Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.
Любовь — это, когда ты слушаешь ее и невольно переживаешь за то, что тебе самому кажется совершенно нелепым.
Любовь — это, когда ты засыпаешь с мыслью о ней и просыпаешься с той же самой мыслью.
Любовь — это, когда ты делишься с ней самым вкусным в буфете пирожком с яблоками, который очень хочется съесть самому.
Любовь — это, когда ты проводишь с ней часы, а кажется, что прошли секунды.
Любовь — это, когда делаешь приятно ей, а от этого самому становится в сто раз лучше.
Любовь — это, когда еще полгода назад ты бы ни за что не поверил, что однажды будешь говорить девушке фразы типа "люблю тебя больше, чем оливки" и прочую ванильную фигню. А теперь тебе это совсем не кажется ванильной фигней.
Командир, с красавицей надо целоваться, а не с конем...
Если в душе поют птички, то значит скоро они будут гадить.
– Староста, а где вся группа? – Они химию сдают, сейчас придут. – Отлично, хоть химию они будут знать… – Но ведь они её сдают, а не изучают…
Везде шептали, что подходит неприятель, и все, у кого хоть что-нибудь было, боялись этого прихода. Но Ван-Лун не боялся, не боялись и другие обитатели шалашей. Они не знали, прежде всего, кто этот неприятель, и терять им было нечего, так как даже жизнь не имела для них большой цены. Подходит неприятель? Что же, пусть подходит: ничего не может быть хуже их теперешнего положения.