Вскорости женился. Жена воспитывалась в детском доме. Сиротка. Хорошая попалась мне девка! Смирная и веселая, угодливая и умница, не мне чета. Она с детства узнала, почем фунт лиха стоит, может, это и сказалось на ее характере. Со стороны глядеть — не так уж она была из себя видная, но ведь я-то не со стороны на нее глядел, а в упор. И не было для меня красивее и желанней ее, не было на свете и не будет! Придешь с работы усталый, а иной раз и злой, как черт. Нет, на грубое слово она тебе не нагрубит в ответ. Ласковая, тихая, не знает, где тебя усадить, бьется, чтобы и при малом достатке сладкий кусок тебе сготовить. Смотришь на нее и отходишь сердцем, а спустя немного обнимешь ее, скажешь: "Прости, милая Иринка, нахамил я тебе. Понимаешь, с работой у меня нынче не заладилось". И опять у нас мир, и у меня покой на душе. А ты знаешь, браток, что это означает для работы? Утром я встаю как встрепанный, иду на завод, и любая работа у меня в руках кипит и спорится! Вот что это означает — иметь умную жену-подругу. Приходилось кое-когда после получки и выпивать с товарищами. Кое-когда бывало и так, что идешь домой и такие кренделя ногами выписываешь, что со стороны, небось, глядеть страшно. Тесна тебе улица, да и шабаш, не говоря уже про переулки. Парень я был тогда здоровый и сильный, выпить мог много, а до дому всегда добирался на своих ногах. Но случалось иной раз и так, что последний перегон шел на первой скорости, то есть на четвереньках, однако же добирался. И опять же ни тебе упрека, ни крика, ни скандала. Только посмеивается моя Иринка, да и то осторожно, чтобы я спьяну не обиделся. Разует меня и шепчет: "Ложись к стенке, Андрюша, а то сонный упадешь с кровати". Ну, я, как куль с овсом, упаду, и все поплывет перед глазами. Только слышу сквозь сон, что она по голове меня тихонько гладит рукою и шепчет что-то ласковое, жалеет, значит... Утром она меня часа за два до работы на ноги подымет, чтобы я размялся. Знает, что на похмелье я ничего есть не буду, ну, достанет огурец соленый или еще что-нибудь по легости, нальет граненый стаканчик водки. "Похмелись, Андрюша, только больше не надо, мой милый". Да разве же можно не оправдать такого доверия? Выпью, поблагодарю ее без слов, одними глазами, поцелую и пошел на работу, как миленький. А скажи она мне, хмельному, слово поперек, крикни или обругайся, и я бы, как бог свят, и на второй день напился. Так бывает в иных семьях, где жена дура; насмотрелся я на таких шалав, знаю.Вскорости дети у нас пошли. Сначала сынишка родился, через год еще две девочки... Тут я от товарищей откололся. Всю получку домой несу, семья стала числом порядочная, не до выпивки. В выходной кружку пива выпью и на этом ставлю точку...За десять лет скопили мы немного деньжонок и перед войной поставили тебе домишко об двух комнатах, с кладовкой и коридорчиком. Ирина купила двух коз. Чего еще больше надо? Дети кашу едят с молоком, крыша над головою есть, одеты, обуты, стало быть, все в порядке... А тут вот она, война. На второй день повестка из военкомата, а на третий — пожалуйте в эшелон. Провожали меня все четверо моих: Ирина, Анатолий и дочери — Настенька и Олюшка. Все ребята держались молодцом. Ну, у дочерей — не без того, посверкивали слезинки. Анатолий только плечами передергивал, как от холода, ему к тому времени уже семнадцатый, год шел, а Ирина моя... Такой я ее за все семнадцать лет нашей совместной жизни ни разу не видал. Ночью у меня на плече и на груди рубаха от ее слез не просыхала, и утром такая же история... Пришли на вокзал, а я на нее от жалости глядеть не могу: губы от слез распухли, волосы из-под платка выбились, и глаза мутные, несмысленные, как у тронутого умом человека. Командиры объявляют посадку, а она упала мне на грудь, руки на моей шее сцепила и вся дрожит, будто подрубленное дерево... И детишки ее уговаривают, и я, — ничего не помогает! Другие женщины с мужьями, с сыновьями разговаривают, а моя прижалась ко мне, как лист к ветке, и только вся дрожит, а слова вымолвить не может. Я и говорю ей: "Возьми же себя в руки, милая моя Иринка! Скажи мне хоть слово на прощанье". Она и говорит, и за каждым словом всхлипывает: "Родненький мой... Андрюша... не увидимся мы с тобой... больше... на этом... свете"... Тут у самого от жалости к ней сердце на части разрывается, а тут она с такими словами. Должна бы понимать, что мне тоже нелегко с ними расставаться, не к теще на блины собрался. Зло меня тут взяло! Силой я разнял ее руки и легонько толкнул в плечи. Толкнул вроде легонько, а сила-то у меня! была дурачья; она попятилась, шага три ступнула назад и опять ко мне идет мелкими шажками, руки протягивает, а я кричу ей: "Да разве же так прощаются? Что ты меня раньше времени заживо хоронишь?!" Ну, опять обнял ее, вижу, что она не в себе...До самой смерти, до последнего моего часа, помирать буду, а не прощу себе, что тогда ее оттолкнул!..Оторвался я от Ирины, взял ее лицо в ладони, целую, а у нее губы как лед. С детишками попрощался, бегу к вагону, уже на ходу вскочил на подножку. Поезд взял с места тихо-тихо; проезжать мне — мимо своих. Гляжу, детишки мои осиротелые в кучку сбились, руками мне машут, хотят улыбаться, а оно не выходит. А Ирина прижала руки к груди; губы белые как мел, что-то она ими шепчет, смотрит на меня, не сморгнет, а сама вся вперед клонится, будто хочет шагнуть против сильного ветра... Такой она и в памяти мне на всю жизнь осталась: руки, прижатые к груди, белые губы и широко раскрытые глаза, полные слез... По большей части такой я ее и во сне всегда вижу... Зачем я ее тогда оттолкнул?
— А кто это, Нон? Я чего-то не пойму.
Да уж. Я вот тоже не пойму — и кто бы это мог быть. Не иначе, Владимир Путин. Только в гриме.
— Секретарша Влада, — ответила Нонна, и её спутница засмеялась.
— Да ну? Ты меня разыгрываешь. Больше похоже на пугало огородное. Только людей пугать!
Вообще-то, пугало огородное пугает не людей, а птиц. Но ладно. Человеку с куриными мозгами простительно не знать таких мелочей.
Зато она может отличить лабутены от туфель Джимми Чу.
Иногда самый жестокий путь – единственно верный.
— А что случилось? — я решила для начала уточнить, а потом подбирать инструменты воздействия.
— Группа студентов захотела побаловать себя вечером спиритизма. Манфред случайно заглянул на огонек, почувствовав эманацию силы. Теперь десять человек в лечебнице на таблетках. Потом он наведался в салон к медиуму. Нет у нас больше в городе говорящей с духами. Сторожа на кладбище пить перестали. Казна несет убытки!
Так, первое правило хорошей жены: не лезть к мужу с вопросами о бывших.
Мне необходимо было, чтобы рядом с тобой, Аделина, был мужчина, который сможет тебя защитить, чтобы ни случилось. Вот только среди жителей конфедерации я таких не встречал. Ваши мужчины отдали слишком много прав женщинам, совершенно забывая, кем их создала природа.
Я знал конечно, что Марина очень красивая, но сейчас она выглядела изумительно. Словно ангел сошедший с небес. Стряхнул с себя наваждение и подошёл ближе. Взял руку в свои и поцеловал, а после положил на свой локоть и повёл на выход. Она шла на высоких каблуках, будто всю жизнь на них ходила. И вообще весь её вид, показывал, что она как минимум принцесса, а то и королева." Нужно будет подробнее расспросить её откуда она?"
Дети – продолжение своих родителей, отражение их чаяний и надежд.
Всё-таки мышление у мужчин и женщин отличается катастрофически... Так отличается, что непонятно, как мы вообще понимать друг друга можем!
Дура! — кричал рассудок. Приключений захотелось? Было уже однажды! Но слишком сложно отказаться. Потому что тогда она никогда не узнает, что дальше.
Лопата - универсальное средство: ей и талант откопать можно, и корону на голове поправить...
Народ — это живые люди, часто тяжелые судьбы, сложные и запутанные биографии, которые могут не понравиться начальнику отдела кадров. И тыкать человека носом в его прошлые заблуждения — неправильно, несправедливо, жестоко.
Вы должны звать к демократии, а не к диктатуре, ибо, лишь расшатав демократию еще более разнузданной демократией, мы сможем подвести обывателя к требованию: "Дайте нам железного канцлера, который будет гарантом нашего будущего!"
— Мой друг, двое людей редко видят одно и то же. Вы, например, увидели богиню. А я… — он помедлил. — Что? — Я увидел только девушку с тревожными глазами, — сказал Пуаро серьезно.
Когда явились ангелы Ханжеская куча говна, ненавижу.. .Никакого духа, вообще духа нету. Может, у шерстопрядильни не было,блядь,шпиля красивого,зато у нее дух был. Помнишь? Как мы оттягивались, а? Марши,протесты. А теперь все. Все.
Кому недоданы мозги, того, как волка, кормят ноги. Беги же, долбоëб, беги!
Если ты презираешь кого-то, не стоит опускаться до его уровня, иначе это станет лицемерием.
Тех,кто ищет,можно найти,а вот тех кто нашел, — еще поискать
«В душе всякого человека, даже самого просвещенного, гнездятся какие-то неуловимые остатки суеверия.»
Близкие сумерки были тут ни при чём. Косматая отара туч, словно выкупанные в грязи мериносы, брела с востока, на ходу подъедая сочную небесную лазурь. В прожорливости они не уступали библейской саранче.
Брат Жером, кого хлебом не корми, а дай повертеться возле тех, кто слывет особо набожным и благочестивым, прицепился к Сиарану как репей и, без труда вытянув из него всю историю, взахлеб пересказывал ее всем и каждому — были бы желающие послушать. В итоге рассказ о поразившем Сиарана смертельном недуге, его покаянном обете и паломничестве в Абердарон стал известен решительно всем. Молодой паломник сделался заметной фигурой, ибо его неколебимая суровость по отношению к себе производила сильное впечатление. Брат Жером был убежден, что присутствие столь примечательного гостя послужит на пользу обители. Так или иначе, худощавое, выразительное лицо с горящими под падавшими на лоб каштановыми кудрями глазами говорило о пылкой, страстной натуре и неизменно привлекало к себе внимание.
Каждая из нас делала то единственное, что следовало: я пыталась выжить, она — уничтожить чуждое дитя, пробравшееся на доверенную ей территорию.
Впрочем, все взрослые начинали страдать провалами в памяти, если что-то из прошлого могло поколебать их картину мира.
Я по-прежнему продолжала верить, что в каждом человеке есть много хорошего, пусть даже это спрятано глубоко внутри.
В конце концов, никогда не помешает выглядеть роскошно. когда пытаешься заставить джентельмена сожалеть о своих проступках.Она была терпелива, пока он учился вновь доверять людям. Каждый раз, когда он отталкивал её, она не давала ему уйти.
Теперь пришла его очередь быть терпеливым. Ему нужно убедить её, что она может рассказать ему что угодно...Ничто не отпугнёт его.