А теперь плачь, Мэй. Плачь. Пока человек способен плакать – он ещё надеется.
Дети спорят. Одни верят, что впереди что-то есть, другие, слишком рано повзрослев, понимают, что ничего хорошего их уже не ждёт...
Только в это мгновение я осознала, что из одежды на мне только полотенце. Завязанное тюрбаном на голове.
-Мы добро, мать его, или как? -Добро, - согласился вор. -Но очень злое!
В замке стояла исключительная тишина, мигом насторожившая Вику, росшую с младшими братом и сестрой и накрепко запомнившую прописную истину: пока дети бегают и кричат – всё в порядке, а как только притихли – надо бежать предотвращать катастрофу!
Может быть, я не прав – мои суждения часто бывают ошибочными, так же как и суждения любого другого человека, – но, прав я или не прав, таково мое мнение.
К каждой загадке можно найти разгадку – нужно только знать, где ее искать. – Путь – внутри тебя.
Человек, как уже упоминалось, не локален в теле, он «размыт» по всей Вселенной.
И всё таки жизнь была странной штукой. И чем старше я становилась, тем отчётливей понимала, что ни черта в ней не смыслю.
Любовь - это счастье. А счастье - это покой и удовлетворённость.
«Как можно чувствовать привязанность к жизни, если утрачена возможность делать добро?»
Лиза говорила, что искусственное душевное равновесие фальшиво, оно не поможет ей справиться со страхами и болью, а только ослабит иммунитет. Но разве против боли есть иммунитет?
... я на собственном опыте убедился в правоте Кокто, который как-то заметил: оставшись один, человек всегда попадёт в дурную компанию.
Нельзя, чтобы прошлые ошибки влияли на будущее.
Он в ловушке. Он мертв. Конечно, Рэдер еще двигался, еще дышал, но это лишь по нерасторопности смерти. Через несколько минут она займется им. Смерть понаделает дыр в его теле и на лице, мастерски разукрасит кровью его одежду, сведет руки и ноги в причудливом пируэте могильного танца.
Наступит рай, думала она, – засыпать в его объятиях, просыпаться подле него. Ничего приятнее и не придумаешь – одна мысль об этом наполняла ее теплым, почти посткоитальным сиянием.
Но я не хотел быть журналистом. Если я буду писать, то только для себя. Слова — слишком интимная вещь, чтобы ими разбрасываться перед другими.
ты поймешь, когда появится правильный человек, потому что зазвучит музыка, которую только ты сможешь услышать
Порой очень легко определить, что собой представляет тьма, если смотришь на нее со стороны, но если ты заглядываешь в собственную душу, то свою тьму зачастую трудно увидеть «во всей красе»
И все-таки людей нужно любить больше, чем собак, даже если люди этого не заслуживают. Потому что если людей не любить и обращаться с ними хуже, чем с собаками, люди никогда не научатся вести себя по-лабрадорски и расплачиваться за это придется всему живому.
Горьким бывает разочарование, когда, повзрослев, мы обнаруживаем, что даже самые любимые нами существа не лишены слабостей. Но, пока сердце юно и мысли о будущем не омрачены печальным опытом прошлого, наши чувства очень возвышенны; мы с радостью приписываем своим близким и друзьям достоинства, к которым сами стремимся, и добродетели, которые нас учили уважать. Доверчивость, с какой мы проникаемся уважением к людям, кажется присущей нашей натуре, а привязанность наша к родным полна чистоты, так редко сохраняющейся в дальнейшие годы.
Блин. Мне стало неуютно. И даже очень неуютно от мысли, что я ни фига не знаю ролей в этом дурацком спектакле. Я даже вилку не могу взять без риска нарушить еще какое-нибудь правило! А вдруг порося надо есть той, которая однозубая? А вдруг той, наоборот, у которой два зуба? Е-мое. Все сидят, люди как люди, и таскают мясо руками! А мне, как самой умной, настоящий прибор принесли! Но им же еще пользоваться надо уметь!
Физика стала ее утешением. Куда большим, чем археология. "Это самое человечное из всех учений, - думала она в первые годы своих занятий. - Мы ничего не знаем о своих корнях. Бог бросил всех нас в прачечной и удрал".
Мы все носим в себе боль. У кого-то она еще хуже моей, у других легче. Давным-давно я поняла, что купаться в ней бессмысленно. Все раны заживают, даже самые глубокие. Вот и я решила однажды, что у меня есть выбор: либо я останусь и дальше наедине с моим горем, и это позволит раку унести две жизни вместо одной, или я пойду вперед и выберу жизнь. – Она улыбнулась. – Угадай, что я выбрала.
Это еще один поворот парадоксальности философского дела. Это безусловным и необходимым образом самостоятельное мышление, которое требует начинать с начала, поэтому никаких постулатов нельзя взять напрокат, на веру. Философ обречен на самого себя, на свою собственную, так сказать, наглость, потому что он должен начинать с начала. Он не может сказать: у нас общая база, и мы ее держимся. Философ вынужден начинать сам на свой страх и риск – с одной стороны. С другой стороны, он должен все эти философии, которые тоже начинают с начала, усвоить так, как если бы это была удачная мысль, как говорит Гегель. Вот вам еще один поворот.