Любовь - это счастье. А счастье - это покой и удовлетворённость.
Дед говорит, что падать — не стыдно. Стыдно валяться в грязи и себя жалеть.
«Как можно чувствовать привязанность к жизни, если утрачена возможность делать добро?»
Лиза говорила, что искусственное душевное равновесие фальшиво, оно не поможет ей справиться со страхами и болью, а только ослабит иммунитет. Но разве против боли есть иммунитет?
... я на собственном опыте убедился в правоте Кокто, который как-то заметил: оставшись один, человек всегда попадёт в дурную компанию.
Нельзя, чтобы прошлые ошибки влияли на будущее.
Нам всем необходимо выкинуть из головы установку, что наркотики — это зло. Наркотики — не зло, это просто неодушевлённые объекты или вещества, всё равно что стул или, например, айфон. Они могут причинить зло, если не соблюдать осторожность, — точно так же, как сигареты, пиво, еда из «Макдональдса» и солнечный свет. С точки зрения закона разница, может быть, и есть, но для нашего организма — никакой.
Он в ловушке. Он мертв. Конечно, Рэдер еще двигался, еще дышал, но это лишь по нерасторопности смерти. Через несколько минут она займется им. Смерть понаделает дыр в его теле и на лице, мастерски разукрасит кровью его одежду, сведет руки и ноги в причудливом пируэте могильного танца.
Наступит рай, думала она, – засыпать в его объятиях, просыпаться подле него. Ничего приятнее и не придумаешь – одна мысль об этом наполняла ее теплым, почти посткоитальным сиянием.
Но я не хотел быть журналистом. Если я буду писать, то только для себя. Слова — слишком интимная вещь, чтобы ими разбрасываться перед другими.
Почему в зрелые годы столько всего надоедает: философия, радикализм и прочий фаст-фуд — а любовные страдания все так же нестерпимы?
ты поймешь, когда появится правильный человек, потому что зазвучит музыка, которую только ты сможешь услышать
Порой очень легко определить, что собой представляет тьма, если смотришь на нее со стороны, но если ты заглядываешь в собственную душу, то свою тьму зачастую трудно увидеть «во всей красе»
И все-таки людей нужно любить больше, чем собак, даже если люди этого не заслуживают. Потому что если людей не любить и обращаться с ними хуже, чем с собаками, люди никогда не научатся вести себя по-лабрадорски и расплачиваться за это придется всему живому.
Горьким бывает разочарование, когда, повзрослев, мы обнаруживаем, что даже самые любимые нами существа не лишены слабостей. Но, пока сердце юно и мысли о будущем не омрачены печальным опытом прошлого, наши чувства очень возвышенны; мы с радостью приписываем своим близким и друзьям достоинства, к которым сами стремимся, и добродетели, которые нас учили уважать. Доверчивость, с какой мы проникаемся уважением к людям, кажется присущей нашей натуре, а привязанность наша к родным полна чистоты, так редко сохраняющейся в дальнейшие годы.
Блин. Мне стало неуютно. И даже очень неуютно от мысли, что я ни фига не знаю ролей в этом дурацком спектакле. Я даже вилку не могу взять без риска нарушить еще какое-нибудь правило! А вдруг порося надо есть той, которая однозубая? А вдруг той, наоборот, у которой два зуба? Е-мое. Все сидят, люди как люди, и таскают мясо руками! А мне, как самой умной, настоящий прибор принесли! Но им же еще пользоваться надо уметь!
Физика стала ее утешением. Куда большим, чем археология. "Это самое человечное из всех учений, - думала она в первые годы своих занятий. - Мы ничего не знаем о своих корнях. Бог бросил всех нас в прачечной и удрал".
"Ад сошел на землю под видом Освенцима-Биркенау"
Мы все носим в себе боль. У кого-то она еще хуже моей, у других легче. Давным-давно я поняла, что купаться в ней бессмысленно. Все раны заживают, даже самые глубокие. Вот и я решила однажды, что у меня есть выбор: либо я останусь и дальше наедине с моим горем, и это позволит раку унести две жизни вместо одной, или я пойду вперед и выберу жизнь. – Она улыбнулась. – Угадай, что я выбрала.
Это еще один поворот парадоксальности философского дела. Это безусловным и необходимым образом самостоятельное мышление, которое требует начинать с начала, поэтому никаких постулатов нельзя взять напрокат, на веру. Философ обречен на самого себя, на свою собственную, так сказать, наглость, потому что он должен начинать с начала. Он не может сказать: у нас общая база, и мы ее держимся. Философ вынужден начинать сам на свой страх и риск – с одной стороны. С другой стороны, он должен все эти философии, которые тоже начинают с начала, усвоить так, как если бы это была удачная мысль, как говорит Гегель. Вот вам еще один поворот.
Данелия всю жизнь называл «Я шагаю по Москве» единственным своим фильмом, который не смог бы переснять впоследствии. Здесь идеально совпало все: время с его особой атмосферой, модой, вкусами, разговорами плюс сверхталантливые люди, собранные режиссером в команду абсолютных единомышленников.
“Улица Ханамикодзи катастрофически запружена: туристы караулят несчастных гейш, словно папарацци. Две гейши выходят из старинного, знаменитого чайного дома, и когда они садятся в такси в ожидании клиентов, их окружает толпа с фотоаппаратами. Сверкают вспышки. Туристы в своей ненасытности напоминают мне стаю гиен.”
Глубина нашей личности зависит от широкого спектра чувств, которые мы испытываем.
– Тогда почему моя жизнь – одно сплошное безобразие? – Радость моя, разве ты не знаешь? Всё доброе и прекрасное рождается из безобразия. Например, бабочки. Трудности делают нас теми, кто мы есть
В маленькой квартире было тихо, слышалось только дыхание матери. Второй муж ушел. И третий, и четвертый.