Аластор знал, что правда в том, что человеческое несчастье бездонно и питается несчастьем, таким образом, оно не умирает никогда. Как только смертный решит, что источник отчаяния иссяк, тут же, как сорняк, появляется другой. Иногда это маленький колючий кустик. Порой – неумолимо растущая смертельная опухоль. Аластору всегда было, чем заняться, потому что человеческому страданию не было предела.
— Я же вам говорю, что знаю из истории только две даты: 1066 год и 1603.
— А что было в 1603 году? — спросил Грант, все еще поглощенный мыслями о Тирреле.
— Мы навечно прицепили к себе Шотландию.
От этих оборотней пользы-то никакой, один гонор. За хвост из драк не вытащить. Сначала один на пороге свары мутил, теперь и второй вместо того, чтобы завтрак тебе в кроватку принести, паука притащил. Неудачники голозадые! Вот что… надо тебя с каким-нибудь хозяйственным лепреконом познакомить. Ох, заживем! В сметане плавать будем и золотом себя посыпать.
Я считаю, что то, что имеет за плечами годы и несовершенство, намного интереснее, чем новое и идеальное.
Однажды Юрий Завадский на репетиции крикнул в запале Раневской из зала: «Фаина, вы своими выходками сожрали весь мой режиссерский замысел!»
— То-то у меня чувство, как будто наелась дерьма, — громко, чтобы все слышали, парировала «великая старуха».
— Вон из театра! — крикнул мэтр.
Раневская, демонстративно подойдя к авансцене, ответила ему:
— Вон из искусства!
Эти слова вошли в историю театра.
– Персей, люди думают, что красота девушки – общественная собственность. Как будто она предназначена для их удовлетворения, как будто они приложили к этому руку. Они считают, что ты в долгу перед ними, раз они восхищаются тобой. Посмотри на свою мать и на то, как Зевс обошелся с ней, ворвавшись к ней через окно. Стремление ухаживать за своей внешностью, чтобы люди были счастливы, и страх, если ты не справишься, утомляют. Вы же можете делать то, что вам нравится. Сел в свою лодку – и отправился в небольшое путешествие, никто тебя не остановит. Если бы ты захотел, то мог показывать свое лицо только дельфинам. Но я – нет, мне не разрешали.
- Признаться, я не вполне уверен, кто там кого выбрал, - хмыкнул Ибарра.
У меня сложилось такое впечатление, что сия неуверенность мага не слишком расстраивала;
скорее, он находил в ней нечто забавное.
- Сначала я был уверен, что выбор сделал я, - внёс необходимые объяснения он. - Потом
стало казаться, что первый ход всё-таки был за Катрин. А вот в последние дни впечатление
стало складываться такое, будто наша помолвка - плод кропотливой работы её родителей.
- В подобных обстоятельствах самое главное - это предоставить каждому думать, будто
инициатива принадлежит именно ему, - посоветовал Эстли. - Все будут довольны, а вы
добьётесь своего.
- Потому я ни с кем и не спорю, - махнул рукой Ибарра. - Но в своё логово из резиденции
герцога перебрался при первой подвернувшейся возможности.
Непосвященные любят воображать себе допросы с пристрастием в кабинетах с опущенными жалюзи и небритых, но мужественно красивых следователей, целеустремленно и самоотверженно доводящих себя до стресса, пьянства и развода.
– Два раза в неделю она ходит к психоаналитику, но это ей мало что дает, в общем, как говорит папа, результаты заставляют себя ждать. И еще она ходит в церковь исповедоваться, кюре ее обожает, он может слушать ее часами, так что, считай, у нее два психоаналитика по цене одного, а толку все равно никакого. Похоже, психоаналитик и кюре дают ей прямо противоположные рекомендации, так что она, бедная, совсем запуталась. Фрейд или Христос – выбор, как в трагедии Корнеля, верно? – бросила она мне, словно это был вызов.
Время похоже на корабль: он идет вперед, а за бортом его остаются люди.
На самом деле, когда хочешь о чем-нибудь не думать, так обязательно только о том и думаешь.
Маша оценила этот жест. Все же она была женщиной. А какой женщине не польстят подобные признания?
— Поверь, тот гнусный поток злословия — не есть голос всех… Наша беда, что молчали, не сказали слова в защиту. Так ведь и я не сказал, Кали. За то и наказан. Зачем глаза тому, кто, видя гонения невинных, ничего не делает?..
От блюдолизов мне, ясен перец, никуда не деваться, но пусть уж сегодня у них будет постный день. Да и вообще, меру в подхалимаже надо знать.
— А я уж решил, что фрёкен Айнфах тебя эксплуатирует не по-детски.
— В лоб дам. — пообещала я магу. — Больно.
— Эксплутирыт. — ухмыльнулся шкода. — Дала толстенную книгу про травы и корешки, да велела читать. Я за день три раза чуть не уснул. Осилил три страницы.
Проснулась я от холода. В лесу.
В осеннем лесу. Когда я хотела изменить свою жизнь, я, признаться, думала о другом: ну там о вилле на Гаваях или в крайнем случае о пансионате в Подмосковье.
"Потерпи один раз, не будешь тысячу раз сожалеть"
Орудие труда Нидар отобрал,с интересом осмотрел,проверил заточку и вернул с явным одобрением,после чего я уже с полным правом и с согласия мужчины принялась ему мешать.Ну то есть учиться,конечно,но один бы он точно быстрее управился.
Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, — любовь, которую он раньше скрывал как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать — вначале робко, потом храбрее, потом гордо.
Верните мужчинам и женщинам самоуважение, и в большинстве случаев - не во всех, но в большинстве - к ним вернется способность более-менее ясно мыслить.
Я поежился и отступил — не люблю пресмыкающихся. А они меня любят. На вкус.
Он жил мечтой о всеобщем счастье — излюбленной мечтой всех обездоленных, и слова: «свобода, равенство, братство» звучали для него как благовест, заслышав который, верующие опускаются на колени.
Просто тогда я была такой, какой была тогда, сейчас такая, какая сейчас
— Ты слишком много внимания уделяешь мелочам.
— Так в этом ведь весь смысл.
— Смысл чего?
— Всего. — Он усмехается и переводит на меня сапфировый взгляд. Я замираю. Что-то в моей груди взвывает не своим голосом, переворачивается, и я морщусь. Нет. Это глупо и неверно. Я так не могу, и я не умею. — Ты поздоровалась со мной через тринадцать секунд, после того как села рядом на первом уроке биологии. — Ошеломленно поднимаю взгляд на парня и задерживаю дыхание. — Ты ненавидишь, когда я закатываю глаза. Морщишь нос, когда тебе что-то не нравится. Ты не можешь отличить комбайн от соковыжималки. И, да, ты поцеловала меня под песню Дэвида Боуи «День святого Валентина».
Я хлопаю ресницами. На фоне играет радио. Мэтт приближается ко мне и улыбается, я никогда не видела, чтобы он улыбался. Я недоуменно щурюсь, а он поднимает мою руку и касается тыльной стороны ладони своими теплыми губами.
— Если бы не все эти мелочи, я бы не влюбился в тебя, Ари.
Ничто так не формирует вкус и верность суждений, как
привычка выписывать понравившийся отрывок или отмечать глубокую мысль. Нужно
дать себе слово ничего не пропускать при чтении писателей, которых
по-настоящему ценишь.