Людям, которых ты любишь, говорить «нет» нельзя, во всяком случае часто. В том весь секрет. Когда же все-таки приходится, то твое «нет» должно прозвучать, как «да». Или добейся, чтобы они сами тебе сказали это «нет».
Отныне ты живешь под ужасным гнетом тишины. Но ведь ты сам хотел стать молчаливее всех?
От болезни работа — первое лекарство.
Она думала брак — это ужасно смешная штука, но приятная; он собирается меня содержать и ему это в радость. Она даже перестала тайком ему изменять.
Есть поступки, которые нельзя искупить даже раскаянием.
Мы – это мы в душе, в привычках, улыбке. Я не была аристократкой, но родилась в обеспеченной семье, в семье, которая меня любила. Это дарило и уверенность, и чувство защищённости.
в самой
середине ада и находится Рай.- Вот и я говорю: не только в госте, но и в каждом человеке следует
видеть ангела. Да!
-- Все-таки вечер не пропал зря, -- довольно сказал слепой. -- С утра,
когда мы проснулись, и до этого часа, когда мы отправляемся на покой,
все-таки произошло кое-что, приведшее мир в движение. Давайте присядем на
скамьи и послушаем. Люблю новости, даже если они и недобрые.
опять станет на свое место, вот увидите. Мир
крепок и прочны основы его. Сколько выдержит Бог, столько выдержит и мир. Не
слушайте зрячих, послушайте меня: я слеп и потому вижу намного лучше всех
вас.
Это я согрешил, что ли? Это я
пялился на чужих жен, когда они совершают омовение? Бог дал нам глаза, чтобы
мы ничего не видели, -- разве ты этого до сих пор не понял? Он чувствовал внутри себя еще слишком много грязи, чувствовал себя еще
слишком человеком
Никогда я не боялся смерти так, как этого воскрешенияСердце изнывало под тяжестью шестисот тринадцати писанных заповедей
еврейского Закона и тысяч неписаных и не могло сдвинуться с места: оно
изнывало под тяжестью "Бытия", "Левитов", "Чисел", "Судей", "Царств" и не
могло сдвинуться с места.
Содрогались основы мира, ибо содрогалось сердце человеческое.
если
несколько человек собрались за трапезой и не говорят о Боге, это все равно,
что поминки.
А потом на первых страницах газет напечатали, что Германия совершила аншлюс, и тупая физиономия Артура Зейсс-Инкварта украшала собой известие об окончательном и бесспорном падении Вены. Авраам Зингер сидел возле окна, смотрел на огромные старые деревья времен Марии Терезии, на которых еще не было листьев, и думал о том, что никто никогда не узнает это чувство и не запишет в исторических трактатах этот момент, когда он сидит возле окна, смотрит на огромные старые деревья времен Марии Терезии, а к нему шаг за шагом, аншлюс за аншлюсом, приближается смерть.
И в конце концов смерть станет модной, как шляпа-панама. Старых евреев поубивают, молодых вышлют в Африку, а Авраамова внучка получит шанс стать настоящей немкой, потому что не будет помнить, что когда-то была кем-то другим.
...все средства хороши, если они помогают сократить нескончаемо долгие осенние ночи.
Я епископ Николай, которому ты всегда молишься и с кем делишь свой завтрак; ныне я пришел тебя вознаградить. Ступай домой, причастись и приготовься, ибо нынче умрешь, как я сказал
Вообще-то глупость - вещь чрезвычайно стойкая, это нетрудно заметить, если не думать всё время только о себе.
Трудно верить во что-то, когда ты один и невозможно ни с кем поделиться своими мыслями.
Конечно, жизнь и работа в неизменном коллективе из восьми женщин в четырех стенах климатической станции на Крайнем Севере иногда становилась скучной и полной склок. Вспыхивали мелкие ссоры из-за того, кто слопал последнюю банку маринованной селедки или кто заснул во время ночного дежурства. И все же было удивительно легко быть вместе, вдали от всего, что мы знали прежде. Подобно муравьям, за которыми ухаживала биолог в стеклянной колонии, мы выполняли свои обязанности с присущим нам ощущением цели и благополучия.
…Вы не поверите, есть люди, которые всегда думают о деньгах.
– Лейс, согласись, мы с тобой ненормальные! – С тобой я не против сойти с ума...
- Вы не беспокойтесь! - бормотала мать. - Это святое дело… Вы подумайте - ведь и Христа не было бы, если бы его ради люди не погибали!
“Я нигде не мог укрыться от людей; их голоса проникали сквозь окна; запертые двери были непрочной защитой. Я выходил на улицу, чтобы переломить себя, и мне казалось, что женщины, как кошки, мяукали мне вслед; кровожадные мужчины бросали на меня алчные взгляды; истомленные, бледные рабочие с усталыми глазами шли мимо меня быстрой поступью, похожие на раненых, истекающих кровью животных; странные, сгорбленные и мрачные, они бормотали что-то про себя, и беззаботные дети шли, болтая, как обезьянки. Если я заходил в какую-нибудь церковь, мне казалось (так сильна была моя болезнь), что и тут священник бормотал «большие мысли», точь-в-точь как это делал обезьяно-человек; если же я попадал в библиотеку, склоненные над книгами люди, казалось мне, подкарауливали добычу.”
Иногда мне даже жаль было старика, но я сразу же одергивала себя, мысленно приговаривая: «Он был взрослым, опытным человеком, а не восемнадцатилетней испуганной девушкой с разбитым сердцем. Он знал, на что идет».
Она не заслуживает второго шанса. Только проблема в том, что у нее и первого, по сути, не было.
Вот только говорить надо с живыми. А иногда, мастер-лекарь, надо, чтобы не навредить, промолчать.
Мария Феррари. Фразу «Некоторые люди любят детей, а некоторые нет» сказала моя лучшая подруга. Одни, став родителями, обнаруживают, что с нетерпением ждут, когда их чадо произнесет свои первые слова или научится читать. Другим же не нравится возиться с совсем маленькими детьми, которых нужно постоянно кормить, менять им пеленки и укладывать спать. Моих подруг очень утешала возможность сказать: «Порой это бывает скучно». Или вот еще: когда у тебя новорожденный, часто слышишь: «Радуйся каждой минуте вместе». Такие слова дико бесят! Потому что, когда сутками варишься во всем этом, у тебя адский недосып и ты ни черта не соображаешь, ощущение, будто тебя пытают. Нам хотелось проговорить, что женщины не обязаны чувствовать себя каким-то определенным образом. Лично мне не нравилось быть беременной, а я трижды залетала во время съемок сериала и каждый раз бесилась. Из-за этого я чувствовала неуверенность в себе и испытывала неловкость. Казалось, будто во мне видят только беременную. Никогда не забуду, как по студии мимо меня проезжал автобус с туристами и гид громко произнес: «А вон там у нас очень-преочень беременная дамочка!» А я, вообще-то, была продюсером сериала. Стояла, держала сценарий в руках – и тут такое. Я сильно бросалась в глаза, потому что была в положении. Так что многие мои материнские тревоги превратились в материнские тревоги Бернадетт.
если продолжать работать над задачей. Это те, у кого работает мышление изобилия.
Покорного судьбы ведут, сопротивляющегося тащат насильно.
Одна голова хорошо, а две... – это уже патология.
Странно, как быстро что-то может рухнуть. В одно мгновение. А кто-то другой даже не успевает дочитать газету.