Как и другие призраки, она шепчет не о том, чтобы я был вместе с ней, а о том, чтобы я настолько к ней приблизился, чтобы она смогла меня вытолкнуть обратно в мир.
"Собранный, рассудительный и трудолюбивый, он не понимал людей, которые опускали руки, впадали в депрессию или позволяли эмоциям брать верх над собой."
Часто можно услышать о юношеском вандализме,но почему никто не говорит о психологическом вандализме, который чинят эти старые стервы?
Если начинаешь в человеке узнавать себя, он перестает быть чужим.
Вы говорите, что написали «Лимонад» не для детей, и я верю вам, Стивен. Как все хорошие авторы, вы написали его для себя. Вот что я хочу сказать. Вы обращались к самому себе, десятилетнему. Эта книга не для детей, она для одного единственного ребенка, и этот ребенок – вы. «Лимонад» – это ваше послание тому, кем вы были раньше и кто никогда не переставал существовать. И у этого послания горький привкус. Вот почему эта книга так волнует. Когда дочь Мэнди Рьен читала ее, она рыдала, рыдала горькими слезами, Стивен, но эти слезы были ей полезны. С другими детьми было то же самое. Вы писали, обращаясь прямо к детям. Хотели вы того или нет, но вы дотянулись до них через пропасть, отделяющую ребенка от взрослого, и дали им первый, призрачный намек на то, что они смертны. Читая вашу книгу, они расстаются с представлениями о том, что на всю жизнь останутся детьми.
– А ты в своих голубых шелках – красавица из индийского фильма, – живо отозвался он, снимая шлем и передавая его кому-то сзади. – Я как увидел утром в парке – дух перехватило! Стоишь рядом с клоуном – он как-будто сейчас исчезнет, а ты запоёшь таким тоненьким голосом и начнёшь танцевать прямо на помосте!
Мы никогда не говорим ни «добрый день», ни «добрый вечер», ни «с Новым годом». Никогда не говорим «спасибо». Мы вообще не разговариваем. Это ни к чему. Мы безмолвны, далеки друг от друга. Наша семья — каменная, окаменевшая в своей неприступности. Изо дня в день мы пытаемся убить каждый себя и друг друга, нам хочется убивать Мы не только не разговариваем — даже не смотрим друг на друга. Нас видят, а мы ни на кого не смотрим. Посмотреть, поддаться любопытству — первый признак падения. Никто не стоит и взгляда. Смотреть — позорно. Мы изгнали из обихода слово «беседа». Вот, наверное, самое полное отражение нашего стыда и нашей гордыни. Любое сообщество, семья ли, нет ли, — ненавистно и унизительно. Нас объединяет изначальный стыд — нам стыдно за то, что мы живем. Вот глубинный смысл истории нашей семьи, истории троих детей простой и честной женщины, нашей матери, женщины, погубленной обществом. Мы все — выходцы из общества, которое довело нашу мать до отчаяния. Что сделали с матерью, такой доброй, доверчивой! Вот за это мы ненавидим жизнь, ненавидим каждый себя и друг друга.
Сегодня как раз был там, проводил семинар у спецкурса, и решил лично зайти в деканат, напомнить еще раз о зачетах. Декан Вильямс, в свое время учивший самого Оливера, выслушал, покивал, сказал, что у него нет графиков только по одной группе, но он поторопит куратора. Ни на тон последней фразы, ни на усмешку во взгляде декана Райхон внимания не обратил. А через полчаса после того, как он вернулся в ректорат, на столе у него зазвонил телефон, и старик Вильямс с отеческим укором прошамкал в трубку: «Оливер, голубчик, сдайте вы уже планы, а то милорд ректор гневается».
Печально, когда люди попусту растрачивают свои жизни.
Ну что ж, по моим наблюдениям внутри каждого настоящего мужчины имеется железный стержень. Нам, слабым женщинам, не согнуть стальной прут, остается лишь один путь – перепилить его.
... этот мир комичен для тех, кто думает, и трагичен для тех, кто чувствует.
Здесь...
Холоднее ведьминских сосков, эхма!
Холодней бадьи пингвиньего дерьма!
Холодней волос в заду у алеута!
Холодней, чем иней на фужере брюта!
Какие-никакие, а зацепки у нас имеются; правда ни хрена ими не зацепишь...
"I came," she said, "hoping you could talk me out of a fantasy."
"Cherish it!" cried Hilarius, fiercely. "What else do any of you have? Hold it tightly by its little tentacle, don't let the Freudians coax it away or the pharmacists poison it out of you. Whatever it is, hold it dear, for when you lose it you go over by that much to the others. You begin to cease to be."
Мне жаль, что я стала так чувствительна ко всему, к любой мелочи. Когда-то я бы даже этого и не заметила: а теперь любой разговор, любая встреча напоминают прогулку по минному полю; и почему я не могу примириться с тем, что даже самые близкие друзья время от времени вонзают в тебя нож, глубоко, прямо между ребер?
Был уже шестой час. Меркли последние следы естественного света. День с отвращением отделывался от самого себя.
Как обычно бывало, он успокоился, думая о собственной смерти, хотя мысли о неизбежности смерти других его всегда расстраивали. Может быть, дело в том, что смерть представляется всегда не собственным концом, а концом всего сущего?
Как будто сбылся кошмар. Я снова в школе, только все вокруг какое-то нереальное, как отражение в кривом зеркале. И от меня требуют выполнить какое-то бредовое задание, а я даже не понимаю, в чем оно заключается. Странно, что я при этом не голая.
"Я бы на твоем месте сосредоточилась на себе, а не на том, чтобы заполучить недоступного мужчину. И вообще лучше присмотрись к Джисону: молодой, красивый, трахается хорошо. В твой любимый теннис играет. Чего тебе еще надо?"
Ты ведь дипломат, а не торговец, и сколько бы ты себя торговцем ни называл, ты им не станешь!
- Видите ли, нийра, я - человек наблюдательный и трезвомыслящий, знаю, с кем следует дружить.
thick and hairy, I'm a fairy
Правила нужны, чтобы было из чего устраивать исключения...
...какой бы — длинной или короткой — ни была побасенка, я хочу, чтобы мне рассказали её с чувством и толком. /.../ Люблю, знаете ли, знать, что почём. Где начало, а где, извиняюсь, конец.
Надежда похожа на эту реку. Ты смотришь на нее, догадываешься, куда она ведет, но если захочешь взять, то в руках ничего не останется.