Мне даже в голову не приходило, что взрослые могут бояться каких-то еще более взрослых, я думал, взрослые — монолит, все заодно.
— Чёрт! — выругался бледный от страха Чук. — Мост проехали! Я не видел его, слишком темно! — Жми! — оборвал его капитан. — Это был мост для метро, наш дальше! Вон там, прямо! — Да сколько же в этой Москве мостов?! — срывающимся от избытка адреналина голосом выдохнул разведчик. — Прямо Санкт-Петербург какой-то!
«Ребенок остался жив. Я засыпаю его землей, а он разгребает ручонками землю и смеется. Потемнело у меня в глазах, я зашатался и упал»
На самом берегу был след костра. Зола, угли и обгоревшие головешки — вот всё, что я заметил, но Дерсу увидел больше. Прежде всего он заметил, что огонь зажигался на одном и том же месте много раз. Значит, здесь был постоянный брод через реку. Затем Дерсу сказал, что последний раз, три дня тому назад, у огня ночевал человек. Это был старик, китаец, зверолов, он всю ночь не спал, а утром не решился переходить реку и возвратился назад. То, что здесь ночевал один человек, положим, можно было усмотреть по единственному следу на песке; что он не спал, видно было по отсутствию лёжки около огня; что это был зверолов, Дерсу вывел заключение по деревянной палочке с зазубринками, которую употребляют обыкновенно для устройства западнёй на мелких четвероногих; что это был китаец, он узнал по брошенным улам и по манере устраивать бивак. Всё это было понятно. Но как Дерсу узнал, что человек этот был старик? Не находя разгадки, я обратился к нему за разъяснениями.
— Как тебе столько лет в сопках ходи, понимай нету? — обратился он ко мне в свою очередь с вопросом.
И он поднял с земли улы. Они были старые, много раз чинённые, дыроватые. Для меня ясно было только то, что китаец бросил их за негодностью и пошёл назад.
— Неужели понимай нету? — продолжал удивляться Дерсу. — Молодой человек сперва проносит носок, а старик непременно протопчет пятку.
Как это было просто! В самом деле, стоит только присмотреться к походке молодого человека и старого, чтобы заметить, что молодой ходит легко, почти на носках, а старый ставит ногу на всю ступню и больше надавливает пятку.
Так всегда бывает: кто не может дать сдачи, тому и достается.
Едины – мы, лишь дышим разно — И мы измерили все сны — И всплеск ничтожного соблазна Нам не заменит глубины…
Война – это самый простой и короткий путь, но он не самый разумный, поверь. Куда эффективнее – дипломатия канонерок. Они знают, на что мы способны, мы уже выбили боеспособную часть их общины, чего еще? Им теперь выгоднее от нас откупиться, чем нагнетать обстановку.
...если бы мне предложили самому играть за НПС, я бы отказался – с моим излишне рискованным авантюрным стилем игры и неуёмным стремлением лезть куда не следует Комар бы слишком быстро умер.
Олимпиада ведь – та же война, только как бы врукопашную и не до смерти.
Мне всегда хотелось узнать, что там в любовных романах после слов «а потом он повалил её на кровать, и обезумев, стал срывать одежду». В моих книгах после этого следовало затемнение и «они проснулись на следующее утро в измятой постели». Так нечестно! Что дальше-то было?
Чувства — не то, чем руководствуется правитель.
– Терёня, на тебя одна надежда – угомони ты её, она ж весь день прыгала, как сумасшедшая белка! Вот прямо умурлыкивай в полную силу!
Терентий, разумеется, тут же возгордился, распушился и начал горланить, да так громко, что Таня разулыбалась и подумала:
– Да я с таким мр-мр-мр и до утра не усну – кажется, что где-то мотор завод…
Собственно, на этом её собственный завод и закончился – через минуту она уже спала, улыбаясь во сне.
– Небось, она думала, что я слишком громко пою, – снисходительно размышлял Терентий, – Ну, конечно! Откуда же ей знать, что это специальный тембр для скоростного засыпания людей. Эх, ничего-то она не поняла!
Ему даже хотелось Таню разбудить и объяснить, что он-то на самом деле знает восемнадцать основных тембров умурлыкивания, а ещё порядка тридцати семи вариаций!
– Это вам не хухррры-мухрррры, – урчал Терентий, – Нет, всё-таки надо рассказать, а то, чего она такая непросвещённая тут спит?
И он бы это сделал непременно, но уснул сам
Читатель должен знать, что в Африке все еще ведется охота на человека, грозящая обезлюдить весь материк ради того, чтобы поставлять даровую рабочую силу в некоторые колонии. Он должен знать, где и как производятся эти варварские набеги, сколько льется при этом крови, сколько вызывают они грабежей и пожаров, а также кто извлекает из них прибыль.
"Ладонь Лайтнера скользнула мне на живот, и я улыбнулась, представляя его реакцию.."
Каждое из искусств условно по-своему. Условность театра ничем не похожа на условность кинематографа. В театре мы легко воспринимаем, скажем, ясно видимыйгрим. В кинематографе даже намек на присутствие грима раздражает и оскорбляет зрителя. Кинематографическое зрелище тоже условно, ибо всякое
искусство условно. Но здесь предмет изображения – человек, жизнь, мир – ни в коем случае не имеет права на неточность, на подделку.
Иногда судьба играет с нами, оборачивая зло — добром, а жизнь — смертью. Но эта игра стоит свеч…
Я - поучительная история, Эдмонд. А не вдохновение.
Не возвращайтесь в те места, где были несчастны
Если у пустоты есть запах, это пыль и сожаления.
...когда не видишь опасность, её как бы и не существует.
Ох, нет хуже греха… чем старость.
— Лютик, не спорь. Если женщина заговорила про интуицию — ты ее все равно не переубедишь.
— Это еще почему?
— Потому что ни одна женщина не признается в своей глупости.
Когда ты с юности избрал себе иное ремесло – зарабатывать деньги, – то после тридцати лет ничего другого уже делать не можешь.
... для злых сердцем долгота дней - лишь долгота бед
Я вдруг оказалась в его объятиях, таких сильных, что не было возможности сделать вдох, и услышала полный отчаяния стон:
- Прости... - А потом стремительный, жадный поцелуй и тихое в губы: - Прости, я держался, как мог... - Еще один нежный, такой нежный поцелуй и вновь почти не размыкая губ: - Прости меня, родная... Я приказывал себе остановиться, но я думал: "Поцелуй, еще всего один, и все, я же ничего плохого не делаю", а ты так сильно испугалась... И эти слезы в твоих глазах, я возненавидел себя за это. И сейчас ненавижу... за то, что причинил боль, за то, что напугал, за все, Дэя...