У каждой ведьмы всегда и обо всем есть свое мнение, а то и два.
— Книга антивоенная?
— Да, — сказал я, — похоже на то.
— А знаете, что я говорю людям, когда слышу, что они пишут антивоенные книжки?
— Не знаю. Что же вы им говорите, Гаррисон Стар?
— Я им говорю: а почему бы вам вместо этого не написать антиледниковую книжку?
Конечно, он хотел сказать, что войны всегда будут и что остановить их так же легко, как остановить ледники. Я тоже так думаю.
Когда они поймут, что находятся под благодатью «во Христе», тогда их тенденция находиться «под» законом и ждать одобрения со стороны других изменится (Гал. 5:1). Они свободны делать что-либо без страха неудачи и учиться чему-либо новому без страха и чувства вины.
Он часто ссылался на малоизвестные произведения, намекая, что пока мы не прочитаем их - мы безнадежны.
Мир был отчаянно грустным местом
Вы не представляете, как одиноко бывает без друзей детства.
Плакать о пролитом молоке бессмысленно, во всей этой истории хуже всего пришлось кувшину, который упал и разбился.
На море моря не было. Было бесчисленное множество разнокалиберных тел, непонятно, мужских или женских. Каждого из них Юрий готов был спасти, не моргнув глазом, вытащить, сделать каждому искусственное дыхание, но лечь среди них, стать частью этой человечьей мостовой было выше его сил.
Время от времени мужчине требуется капелька одобрения.
Он проработает ночь и проспит до обеда. В общем-то делать больше нечего. Сделай что-то и умри.
— Им не нудно, у них другая культура, а вы должны каяться в грехах, потому что вы — русские.
Старая, как мир, головоломка для биографа: даже если человек рассказывает свою собственную жизнь, он непременно приукрашивает факты, переиначивает события, а то и вовсе выдумывает все от начала до конца. Истина, которую открывают подобные истории, — это истина человеческих сердец, но отнюдь не их дел.
А почему нет? Ты хоть и не красавец, так все ж царь не из последних.
Кощей хмыкнул.
— То ли восхвалила, то ли обругала.
"Само нарушение коммуникации с трудом поддается обсуждению, если только обе стороны не заинтересованы в ее восстановлении. Все это ставит любящего в почти безнадежное положение: соблазнительные преимущества разумного диалога кажутся исчерпанными, и его попытки вызывают только раздражение. Пока любящий действует по правилам (по-доброму), эти действия носят , как правило, иронический характер, они подавляют любовь, в стремлении оживить ее "
Маленьким девочкам всегда грустно. Они любят погрустить: им кажется, будто грусть - это душевные силы.
Пары постарше выглядели в основном одинаково: безучастный пожилой муж и бодрая пожилая жена в очках и шляпке
В нашем государстве о равенстве только мечтать!... хуже жилось женщинам. Мужа- слушайся. Если бьёт- терпи. И никто не защитит. Права на образование женщины тоже не имели. Я не знала ни одной женщины, которая бы умела читать. Нет, запрета на домашнее обучение не было, но никто не хотел нас учить.
.. они дремали, как непробудившееся желание, как незажженный огонь.
Невозможно найти того, кто не хочет быть найденным.
– Бабушка, я стучу твоими спицами, они хорошо подходят, – сообщил Леня. – Я давно тренируюсь! Хожу гулять и людям помогаю, у метро много больных торгует. Я делаю это незаметно, они не понимают. У каждого сердце звучит по-своему, надо только уметь его слышать.
But boys were always more confident about the future than us girls. They seemed to know what they wanted to become later in life: whereas with us girls the future seemed vague... It was as if we knew that no matter what efforts we put into our studies, our road led to the kitchen and to the bedroom.
— Дорогая девочка, — чуть раздраженно ответила бабушка, — каждый человек должен совершить свои ошибки.
Она очень устала и хотела домой, встреча повергла ее в непонятную печаль. Маландер одержим своей идеей, но, чтобы постичь ее, требуется время. Люди порой узнают истину слишком поздно, когда уже нет ни сил, ни желания начинать все сначала, или забывают о своей мечте по пути и тогда вообще остаются в неведении. Поднимаясь к дому, бабушка оглянулась на виллу, пересекающую горизонт, и подумала, что она похожа на навигационный знак. Особенно если задуматься и прищурить глаза, то можно принять ее за навигационный знак, предупреждающий, что здесь нужно сменить курс.
Бабы спрашивают, где же немцы и куда мы идем. Мы молча пьем холодное, из погреба, молоко и машем рукой на восток.
Туда… За Дон…
Я не могу смотреть на эти лица, на эти вопросительные, недоумевающие глаза. Что я им отвечу? На воротнике у меня два кубика, на боку пистолет. Почему же я не там, почему я здесь, почему трясусь на этой скрипучей подводе и на все вопросы только машу рукой? Где мой взвод, мой полк, дивизия? Ведь я же командир…
Что я на это отвечу? Что война — это война, что вся она построена на неожиданности и хитрости, что у немцев сейчас больше самолетов и танков, чем у нас, что они торопятся до зимы закончить всю войну и поэтому лезут на рожон. А мы хотя и вынуждены отступать, но отступление — еще не поражение, отступили же мы в сорок первом году и погнали потом немцев от Москвы… Да, да, да, все это понятно, но сейчас, сейчас-то мы все-таки идем на восток, не на запад, а на восток… И я ничего не отвечаю, а машу только рукой на восток и говорю: «До свидания, бабуся, еще увидимся, ей-богу, увидимся…»
И я верю в это. Сейчас это единственное, что у нас есть, — вера.
Потерять кого-нибудь — значит потерять не только этого человека, но и его привычки, жесты, манеру держаться — все, что было с ним связано и окружало его. Расставшись с любимой женщиной, мы обнаруживаем, что расстались и со множеством вещей, картин, стихов, мелодий, мест: с Данте, Авиньоном, шекспировским сонетом, корнуэльским морем.
Если ты знаешь, что должно случиться с людьми, и не знаешь, что с ними уже случилось, трудновато бывает помешать случиться тому, что ты не хочешь, чтобы случалось