Живость глаз и всего лица, особая непринужденность позы превращали портрет в зеркало, куда смотрела сама жизнь.
— Жаль, что не существует лекарства от смерти… — говорит Владыка Зари. — Но чужая жизнь не может быть таким лекарством!
Если и есть на свете что-то, что меня по-настоящему бесит, так это невнимание. Грубость я стерплю, жестокость тоже. По крайней мере, это показывает, что ты произвел хоть какое-то впечатление.
Может, всегда, когда впускаешь кого-то в свою жизнь, ты впускаешь этих двоих. Потому-то люди так опасны, ведь в каждом есть две личины.
Мой друг был красив, а я достаточно умён, чтобы ему не завидовать.
... я поняла, что пока жизнь не кончена, ошибки еще можно исправить или в крайнем случае начать все заново. Верно же?
С некромантами у нас примерно такая же ситуация, как у вас с наркотиками. Это запрещено законом, все знают, что это плохо, но если надо – можно нанять некроманта чуть ли не на любом углу. Только места надо знать.
Всё, что мы видим, слышим, обоняем и ощущаем на вкус, может стать для нас источником силы и вдохновения.
Люди — коротко живущий вид. Королевы ульев думают, что они живут вечно. У пеквенинос есть надежда прожить много столетий в Третьей Жизни. А мы всегда спешим. И вынуждены принимать решения, не успев получить достаточного количества информации, потому что мы хотим действовать сейчас, пока у нас еще есть время.
Как говаривала блаженная Мария Дивеевская, «хорошо было блажить при Николае, а поблажи-ка при советской власти».
Ты видишь, Момо, я опять здорово выпил. Я теперь частенько закладываю. Иначе и не выдержать того, что мы там делаем. Честному каменщику все это не по душе. Слишком много песку в цементе, понимаешь ты? Четыре года, может, пять лет продержится такое, потом рухнет, стоит кому-нибудь разок кашлянуть. Все халтура, подлая халтура! Но это еще не самое худшее. Самое худшее – дома, которые мы строим для людей. Это вообще не дома, это... это бункера – и в них люди напиханы! Смотреть тошно! Но мне-то какое дело до всего этого? Я получаю свои деньги, и баста! Ну да, времена меняются. Раньше все было по-другому, тогда я гордился своей работой. Когда мы что-нибудь строили, на это стоило посмотреть! Но сейчас... Когда-нибудь, когда я накоплю денег, я плюну на свою профессию и начну что-нибудь другое...
The command center was everywhere awash with light, red and gold, gold and red. Sometimes Khiruev thought that the Kel had an institutionalized horror of dying in the dark, with not even a candle for your pyre.
Верный друг познается в неверном деле
— Я не хочу терять это. Ты - мой огонь, Эми. Ты - мое тепло. До тебя огонь во мне был холодным, как лед.
Сколько бы финансов ви не вложили в свои ставки, это не повод врезаться в меня вашими нервами! Мои тоже держаться на последней клетке и такого сотрясения могут не вынести!
— И вообще, у меня сейчас ПМС, меня нельзя трогать!
Шеф замолчал, посопел и неуверенно (видно, слышал что-то такое от жены) поинтересовался:
– Это как?
– Паршивое Мужененавистническое Состояние!
Встав, попрощался и отправился на поиски своей жены. Что-то подсказывало мне, что она или в больнице, или в тюрьме. На ком я женился?
Долгий сон не чета богатырю русскому.
Большая часть того, что делает нас счастливыми, неразумно.
Всякий раз, когда американцы готовят свою очередную бомбардировку, превратившуюся в самое крупное шоу в мире, когда вся планета, замерев, ожидает «большого бума», на первый план выходит нравственность. Чтобы защитить в Ираке комфорт своего голливудского Бога, они сначала показывают по телевидению свои военные действия, затем оправдывают себя, следуя логике крестьян из сельской местности Узице: у нас не было выбора, нам следовало провести эту бомбардировку. Сразу же после этого военная операция провозглашается «нравственной». Поскольку то, что следует делать, — всегда нравственно. По всем крупным телеканалам бомбардировки и разрушения представляются как действия, призванные защитить нравственность и цивилизацию.
- И на что ты мне сдался? Я ведь не лесовой, что делает несчастных своими лешачатами. И не водяной, которому служат русалки, мавки, да водяницы. Ну ты и чудак.
Вот!Во-о-от! -Подняв палец кверху, отец снова фыркнул в мою сторону, а Фэрридану достался уже более благосклонный взгляд. - Давно надо было тебя в надежные руки пристроить. Так где вы служите, молодой человек?
- Я в отставке. - Фэрри отвечал сдержанно,но я чуяла, что ему не неловко,а смешно. - Мне предложили более высокую должность. Я сейчас Бог.
Бли-и-ин...
Пока мама прикидывала, как бы незаметно вызвать психбригаду,папа думала о том, что скрутить моего муженька будет проблематично и стоит позвонить Димке, я прятала пунцовое лицо на плече своего божественного, Фэрри был безмятежнее айсберга.
- И давно? - решила немного подыграть мама.
- Около трех месяцев.Нет, я не псих...
Что может быть лучше, чем противник, который уверен в своей полной и безоговорочной победе? Его так легко использовать.
– Конечно, могло быть и так, что я унаследовал криминальные наклонности от преподобного. Вся разница между нами в том, что он свои эскапады приукрашивал и придавал им респектабельный вид, ну а я не стеснялся. Он был скрытным и хитрым, а я мозолил глаза.
– Не надо так сурово себя критиковать.
– Детка, ты не поняла. Я хвастаюсь.
можно учить языкам и музыке, водить на танцы и в лицеи. Можно. Но это в детстве. А потом, вырастая, человек во многом и сам решает, какой выбор сделать. Быть или не быть. Человеком