Раздался пронзительный, полный ужаса крик Павлика:
– Игла!..
Это был первый звук человеческого голоса, вырвавшийся за всю эту полуминутную ужасную борьбу…
Нога Павлика вырвалась из-под плеча Горелова и с силой, которой трудно было ожидать, ударила по руке, и рука отлетела, прежде чем игла успела коснуться шва. Но обратно нога уже не вернулась: одним движением плеча Горелов сбросил с себя потерявшего равновесие мальчика, и тот кубарем, увлекаемый своим винтом, ринулся глубоко вниз, где столкнулся с еще не пришедшим в себя Маратом. Близко, совсем близко возле них, тихо колеблемое струями взволнованной воды, покачивалось закованное в скафандр тело лейтенанта.
– Насмерть, гадюка?! – взревел в неописуемой ярости Скворешня.
"...Единый стыд, который надлежит иметь человеку - стыд перед самим собой. Человек один - судья своих поступков, да такой, которого не обманешь и от которого не скроешься. Веди себя всегда так, чтобы не было самого себя стыдно, а прочее - пустяки. Что думают о тебе другие, не имеет значения".
Эмили продолжила невозмутимым тоном: – Леффертс сделал массаж половых органов миссис Брук с помощью двух пальцев, предварительно смазанных маслом белой лилии и шафрана, пока несчастная женщина не почувствовала «воспламенение всех чувств», воспоминание о котором впоследствии помогало ей избавиться от неприятностей, которые очень часто приводят к хронической истерии.
«Кто такой странник? — спросил себя Эдди, чтобы тут же ответить. — Человек, взгляд которого всегда устремлен за горизонт».
— Люди почему-то редко поступают, как нам хочется. Они постоянно делают, что хочется им. Эгоисты! —
Люди должны знать, сколь хорошо я ими правлю. А как они смогут узнать это, если мы им не расскажем?
Гордыня – она как нить, на которую нанизываются черные бусины: ненависть, презрение, зависть, а потом – и ложь, и жестокость, и самые злые мысли и мечты.
Отсрочка - это самая убийственная форма отказа.
Зайти в художественную галерею — это как провести урок в переполненном классе: каждый ребенок требует вашего внимания; каждый хочет, чтобы вы послушали, что он хочет сказать. И все картины хотят рассказать о миллионе вещей: о любви, о религии, о процветании, власти, статусе, технической виртуозности и умении показать себя, о глубокой духовной борьбе и неудачах, о фантазии, волшебстве, форме, свете, тени, перспективе, чуде, отчаянии, жертве, и о многом-многом другом. Но возможно — возможно! — иногда они говорят о чем-то громче, чем обо всем остальном: «Посмотри! Это мир! Открой глаза и посмотри на него!»
Этому городу определённо нужен герой.
Иногда боль лучше ни с кем не делить. Иногда лучше справляться с ней в одиночку.
Либо он разберется с погоней, либо погоня разберется с ними.
Она, следуя обычаю женщин и кошек, которые не идут, когда их зовут, и приходят, когда их не звали, остановилась передо мной и заговорила.
Пешеход всегда прав. Пока жив.
Человек не чувствует счастья, коли нет рожна. Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохонькое ни есть, а всё лучше бревна.
Когда человек оказывается твоей родственной душой, когда с этим человеком не страшно шагать по жизни бок о бок, не страшно показаться глупым, слабым, проявить себя не с самой лучшей стороны, то непроизвольно начинаешь строить планы на совместное будущее и мысль связать свою жизнь с одним единственным, именно с этим человеком нисколько не пугает. Она кажется естественной…
Когда они уселись на диван и рыжему вручили его кружку с чаем (зеленым! Разве нормальный человек может пить этот отвар веника?!)
Но нужно смотреть правде в глаза: он, консул, падал, падал, все ниже, и вот… но он понимает, что даже теперь еще не долетел до дна. Даже теперь не все кончено. Словно в своем падении он ухватился за узкий уступ, откуда нет возможности ни вскарабкаться наверх, ни спуститься, и он лежит там, окровавленный, оглушенный, а внизу ждет разверстая бездна. Он лежит в пьяном бреду, и вокруг витают призраки, порожденные его воображением.
Лицо оборотня сияло до неприличия, и я решила, что он явился сообщить потрясающую новость: убивать меня будут прямо сейчас. А с чего бы еще у него с утра пораньше было такое превосходное настроение?
– Ничего это не решает, а лишь отсрочит неизбежное. Что дальше, Алекс? Ну вывезешь ты меня в Свободные земли. Дальше-то что? Ты ведь понимаешь, что побег не уберет вязь на моей руке. Любая жалоба, и меня выгонят из академии. Твои родные меня тоже не примут. Зачем им чужая жена? Ссориться с Запредельем никто не захочет.
Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник.
«Даже самая слабая надежда все ж лучше безысходной тоски. По себе знаю — каково это, когда тебя по уши затягивает тягучий омут безнадежности, высасывающий душу и выдавливающий жизненные силы.»
“Великих королей любят, обычных только терпят.”
Какую силу нужно иметь, чтобы так себя контролировать, подумала Диана. И зачем это было нужно...
– Первое, что мне в тебе понравилось, – говорила Лидия, – это что у тебя нет телевизора.