мы всегда склонны всё осложнять. Часто, ведомые страхом, выбираем страдание там, где можно выбрать принятие себя и своих чувств. Врём самим себе, страшась правды, осуждения окружающих, страшась даже в собственных мыслях быть не как все.
Я жил среди людей, и у меня появилось много связей, но все они в итоге оказались такими непрочными.
Это страсть, не более. Она скоротечна. Ею нужно переболеть.
Надо делать то, что делаем, и главный критерий — наша совесть.
- Адептка Рид , пока вас на части делить не стали , может , перейдете на факультет Темной Магии?- хитро улыбнулся мне лорд Тиан.- У меня и место для вас найдется...
-Хрен тебе ! - удивительно дружно и грубо ответили василиск с ведьмой вместо меня. А я поняла, что мне тоже хрен. Декан теперь из принципа не отпустит.
Люди часто не замечают того, кто на поверку оказывается самым удивительным человеком.
Няня Шарлотта как-то сказала, правда, оглядевшись предварительно, и убедившись, что никто, кроме нас троих, ее воспитанников, не слышит, что если бы не отцовское чувство юмора, мисс Кэтрин Уоррингтон не то что леди Дарроу не стала бы, а даже и до нынешнего возраста не дожила, поскольку любой другой человек такое шило в неудобоваримом месте, вероятнее всего, убил бы собственными руками.
Попытка понять Вселенную - одна из очень немногих вещей, которые чуть приподнимают человеческую жизнь над уровнем фарса и придают ей черты высокой трагедии.
Есть нечто странное, почти неестественное в доверии человека миру, который, казалось, не дает на то никаких оснований. Откуда берется в нас эта счастливая бездумность, эта уверенность в порядке вещей, в незыблемости Цивилизации? Неужели, задаем мы себе снова и снова бессмысленный вопрос, накануне катастрофы наши предки не чувствовали угрюмой поступи Рока за спиной, ледяного его дыхания? В июне 1941-го? В июне же - 1812-го? Мы смотрим на умиротворенные лица на акварелях позапрошлого века, смеющиеся – на черно-белых фотографиях века прошлого. Бегите! – стучим мы в непроницаемое стекло времени. – Спасайтесь! За вами – девятый вал, он раздавит вас, не оставив ничего живого! Но они не слышат нас. А тем временем за нашей собственной спиной набирает глухую силу следующая волна...
— Я недостаточно верю в Иегову, — ответил Гаэтан, — чтобы верить в его ангелов.
— Тот, кого вы называете Иеговой, на самом деле всего-навсего невежественный и грубый демиург по имени Иалдаваоф.
— В таком случае, я готов в него уверовать. Раз он невежественен и ограничен, я легко могу допустить его существование. Как он поживает?
— Плохо! В будущем месяце мы его свергнем.
— Не обольщайтесь надеждой. Вы напоминаете мне моего шурина Кюиссара, который в течение тридцати лет каждое утро ожидает падения республики…
Опыт - не пережитые ошибки прошлого, как думают многие. Это знания, которые помогут избежать ошибок.
— Мой годовой доход чуть меньше двенадцати тысяч, но я гашу часть долга, и проценты с каждым годом все меньше. Теперь уже Изотий — мой поручитель. У меня нет незаконнорожденных детей, и последние пять поколений в моей семье без серьезных болезней.
— Макс, ты о чем? — ошарашено поинтересовалась Леката.
— Я делаю предложение, — невозмутимо пояснил мужчина.
Просто беда, если какой-нибудь замысел явится не среди бела дня, а на самом пороге ночи. Тогда уже не отвязаться от раздумий. Мысль работает лихорадочно и остро. Она подгоняет пульс, а тот в свою очередь торопит мысль. И уже нет возможности ни успокоиться, ни заснуть, пока не наступит полное изнеможение.
всё дело в цене… ты знаешь, когда уйду, не плачь обо мне. мне будет легко в аду.
Любовь – это уязвимость… но разве с ней нельзя жить? Надо просто об этом всегда помнить. И наслаждаться тем, что есть.
Его губы находились в миллиметре от моих, когда он вдруг проговорил: - Я не могу целовать тебя, Сэм, ты не моя... С таким же эффектом мне на голову мог бы обрушиться топор.
Эрагон заставил себя непринуждённо улыбнуться и, махнув рукой в сторону Сапфиры, сказал:
– Я никогда не могу предугадать, что она собирается сделать! Чем больше я узнаю о ней, тем сильнее осознаю, сколь мы различны.
И Оромис весьма разумно заметил:
– Те, кого мы любим больше всего, часто оказываются куда более чужими нам, чем все прочие. – Эльф помолчал и прибавил: – Она, как и ты, ещё очень молода. Нам с Глаэдром потребовался не один десяток лет, чтобы научиться как следует понимать друг друга. Связь Всадника с его драконом подобна любым взаимоотношениям двух существ – а это постоянный труд.
Потенциал и уровень говнистости в тебе правильный, а элементарных знаний нет. На одних морально-волевых качествах в нашем деле далеко не уедешь.
Если женщина идет с опущенной головой - у нее есть любовник !
Если женщина идет с гордо поднятой головой - у нее есть любовник !
Если женщина держит голову прямо - у нее есть любовник !
И вообще- если у женщины есть голова , то у нее есть любовник !
— Да пойми же… В моей жизни существует немало весьма деликатных… тонких… крайне важных вещей… — А в моей, значит, нет? — взрываюсь я, как ракета на взлете. — Воображаешь, что мои секреты менее важны, чем твои? Считаешь, мне не так больно, когда ты вещаешь о них по телевизору?!
В начале XXв. В США и других странах практиковали стерилизацию умственно отсталых граждан и других, кого считали дегенератами, чтобы они не мешали эволюции их нации.
Эта девушка разрушает меня. Девушка, прошедшая последний год в сумасшедшем доме. Девушка, которая не колеблясь пристрелить меня за попытку поцеловать ее. Девушка, сбежавшая с другим мужчиной, лишь бы убраться от меня подальше. Ну как в такую не влюбиться!
Я заметил, что в тесной квартире даже и мыслям тесно.
Большинство пишущих нон-фикшн страдают комплексом чрезмерной ответственности. Им чудится, что они взяли на себя обязательство — перед своей темой, своей совестью, литературными богами — подвести в своей статье некий итог. Это похвальное стремление, но вы не можете сказать последнее слово в избранной вами области, потому что его попросту нет. То, что сегодня кажется вам окончательным, к завтрашнему дню станет промежуточным, и писатели, которые упрямо гоняются за самыми последними фактами, рано или поздно обнаруживают, что устроили погоню за радугой и не в силах улучить момент для того, чтобы взяться за перо.
Однажды утром я поднялся — хмурый, печальный, уставший от праздности — и что-то, казалось, подталкивало меня совершить великое деяние, подвиг; я открыл окно… увы!