– Только не перебивайте меня, – сказал Мартин. – Слушайте. Я же все понимаю. Я Вас люблю, а Вы меня ужасно любите. Это не одно и то же, но тут ничего не поделаешь. Вы не станете моей женой. Это тоже ничего не поделаешь. Но я уже… как бы это сказать? Понимаете, Дина, у Вас будет своя жизнь. И хорошо, и слава Богу. Она будет прекрасная, потому что Вы прекрасная. Но я готовил себя к тому, что в этой Вашей жизни у меня все-таки будет какое-то место. Полезное Вам место. Будет этот… Томас, и я буду давать Вам дурацкие советы, а Вы, слава богу, не будете их слушаться. А потом будет не Томас, а кто-то еще, и Вы будете слушаться, и тоже получится ничего. Потом какой-нибудь негодяй разобьет Вам сердце, и Вы будете рыдать у меня на плече. А потом Вы разобьете кому-нибудь сердце, и я буду глушить Ваши угрызения совести. Потом я буду соглашаться, что Ваш начальник – скотина. Катать Ваших детей по двору. Ходить с Вашим мужем на рыбалку. И знаете, Дина, это будет хорошая жизнь. Для меня. Я не знаю, понимаете Вы это или нет, но это правда. Вот к чему я себя готовил. И, кажется, хорошо приготовил. Так мне кажется. Но теперь, Дина, все оказалось иначе. Теперь выходит, что будет какой-то момент, когда я – буду. А Вас – не будет.
– Дина, – сказал Мартин, – как я тогда буду жить?
Дина увидела, как из окна больницы доктор Циммербург строго грозит Мартину пальцем. Но Мартин сидел, закрыв морду лапами, и ничего вокруг не замечал.
– Миленький Мартин, – сказала Дина и погладила Мартина по краешку огромного теплого уха, – пожалуйста, не бойтесь. Через месяц мне только-только исполняется восемь лет. У нас еще куча времени.
-Интересно,есть ли что - нибудь съедобное в этом лесу? -Да, - мрачно ответил Ринсвинд, - Мы.
Мрачность и уныние несовместимы со счастьем, как неудачи в любви — с успехом.
Заперт вход, туда можно пока не смотреть. Присаживаюсь на корточки и, вытащив из ножен клинок, аккуратно вставляю его в щель между дверью и притолокой.
Легкое нажатие — и дверь слегка приоткрывается.
За каким, спросите, фигом подобные сложности? Что, просто так рукой ее толкнуть нельзя?
Можно, разумеется. Но не нужно.
Почему?
Да потому, что любой человек, услышав звук открывающейся двери, автоматически поднимает глаза на уровень глаз входящего человека. И не увидев его там (а с чего бы вдруг, если я на корточках сижу), обязательно посмотрит на дверную ручку. На автомате это все делается. Привык человек именно в эти места глядеть. И только потом, когда никого не увидит, опустит он глаза вниз. А за это время я уже успею сориентироваться и какие-то необходимые меры предпринять. Уж во всяком случае, разгляжу, где и кто в этой комнате сидит. Да и кроме того, когда таким макаром дверь в сторону отжимаешь, петли не так сильно скрипят. Хоть здешний завхоз их и смазывал, но береженого и бог бережет…
Я, блядь, только сейчас все понял.
Не зря отец мне с детства говорил, что я высокий и до меня как до жирафа доходит. Не шутил, получается.
Анатоль: Знаете, чего мне сейчас больше всего хочется?
Каролина: Э-э... нет.
Анатоль: М-м-м... Это так горячо и нежно... Ты вздрагиваешь от удовольствия, вздыхаешь... В этом задействован рот... И общественная мораль это осуждает...
Каролина: Господин Пишон!
Анатоль: Я хочу всего лишь сигарету!
Я все время чувствую потребность говорить и говорить с тобой, обо всем...
В мире, где так много ненависти, зависти, нечисти и грязи, я готова целовать ноги сексуальным меньшинствам, мусульманам, буддистами, протестантам, проституткам, прокаженных, всем инакомыслящих к моей точке зрения, кому угодно в мире, если - они несут с собой любовь и добро. Мне все равно, как они при этом выглядят и с кем спят.
Любовь - не концепция. Любовь - это способ жизни. И сегодня, в мире неискренности и материализма, меня восхищают только те люди, которые умеют любить и тем самым не дают захлебнуться в грязи мне.
Ты сможешь стать моим новым другом».
«Спасибо большое», — говорит Фвонк.
«Если все окажется в порядке с твоей кровью, сам понимаешь».
Очень вредно жить в мире самодельных иллюзий.
Существует старинное присловье, гласящее, что дорога важнее, чем ее цель .
«Всё, о чем вы мечтаете, находится на другой стороне вашего страха».
Откуда в русском человеке это низкопоклонство, это генетическое холопство перед властью? - думал он. - Непонятно. И ведь самое забавное, что мы хорошо эту свою особенность знаем. Даже слово "ментальность" научились говорить. Только куда девается то, что мы понимаем про свою ментальность, когда эта самая ментальность включается по первому ментовскому свистку? Говорят - умом Россию не понять. А почему? Да очень просто. Когда это самое начинает шевелиться в душе, ум сразу уезжает в Баден-Баден. А когда отпуск берёт это самое, ум возвращается и делает вид, что ничего не было, и у нас тут чисто Европа, просто медведи белые. И всё равно попадает по полной программе... Сэ ля мы.
Новые читалки выпускают с большим экраном и изящным дизайном, но моя - она вроде Пенумбринских открыток: так устарела, что уже снова в моде.
Нельзя давать женщине в руки оружие, когда у нее месячные.
Личная жизнь - это первое, что страдает, когда человек начинает пить.
Говорим ли мы о рыбах, свиньях или о других съеденных животных, неужели их мучения самая важная в мире вещь? Конечно нет. Но вопрос не в этом. Вопрос вот в чем: важнее ли это суши, бекона или куриных наггетсов?
Как сказал Иисус, "блаженны ленивые и лежащие на солнце, ибо будет им загар".
... Без борьбы нет прогресса. Те, кто призывает к свободе и в то же время осуждает агитацию, - это люди, которые хотят получить урожай, не возделав землю. Они хотят дождя без грома и молний. Им нужен океан без ужасающего рокота его волн. Борьба может быть моральной, или физической, а может быть одновременно и моральной и физической, но это должна быть борьба. Власть ничего не уступает по своей воле. Так было всегда и так будет впредь. (Фредерик Дуглас, беглый раб, 1857)
Кто бы что не говорил, a добро должно быть с кулaкaми, чтобы иметь возможность зaщищaть от тех, кто понимaет только силу, и себя, и тех, кто слaбее.
— Свободные мужчины тоже иногда расстаются со своими дамами
Мы с Зайцевым приехали с Олимпиады, Сашка такой громадный, тяжелый. Я ей звоню: «Мама, как его кормить, он не ест совсем?» Она говорит: «Ты ему песенки пой!» Как мне запеть, у меня ни голоса, ни слуха? Я говорю: Зайцев, давай пой. Зайцев завел все матерные частушки, что знал, и под этот концерт мы ребенка кормили.
«Честных людей, как и жуликов, видно сразу.»
Но женщины почему-то любят гладить нож, который нанес им рану.
Самая уродливая чашка все равно будет считаться чашкой, если она держит жидкость. Но если на флейте невозможно играть, она вообще недостойна называться флейтой.