Никогда не была согласна с фразой: "Меньше знаешь, лучше спишь". Пусть лучше у меня будет бессонница, чем рога до потолка.
Порядочными людьми легко манипулировать.
Порой женщина красотой и словом может добиться большего, чем мужчина силой и сталью...
Гораздо легче простить людей за то, что они не правы, чем за правоту.
Если хочешь узнать, что перед тобой за человек, обрати внимание на то, как он общается со своими подчиненными, а не с равными.
Хочешь ты счастья себе… Ну, оно скоро не дается… Его, как гриб в лесу, поискать надо, надо над ним спину поломать… да и найдя, — гляди — не поганка ли?
Всё было правильно. Это была я. Как я могла в этом сомневаться?
Многое из того, что мы называем нравственным воспитанием, есть только искусственное изменение и извращение природного инстинкта.
<...> я скользнул меж прохладными простынями ночи в свою собственную постель <...>
Я читал две книги - одна была в душе, другая в руках.
"Smart-ass. The point is, I've known from the start that you were important in some way. Your're a shooting star across the sky, trailing sparks."
"Do I shoot right into a brick wall tommorow?"
"I don't know," she admitted. "but I know you're the brightest shooting star in the sky."
— Astrid & Sam
Ты забыла о собственных словах, что больше ноги твоей здесь не будет? Так я могу устроить. Тебе какую ногу выдрать? Правую или левую? Или сразу обе?
Умалишённого можно упечь в сумасшедший дом, преступника — расстрелять, посадить в тюрьму, запереть в зоне. Жить же, зная, что в Советском Союзе есть особая порода людей, пусть калеченных, пусть даже героев, и на неё не рас-ространяется советская власть и её законы, — для него, представителя партии на вверенном ему боевом участке, было всё равно что идти над пропастью по гнилой верёвке..
"Только один знаток искусства ни разу не опозорился: он был немой и не умел писать" (с) Макс Фридлендер
Моя дорогая Сюзанна!
Время бежит. Уже месяц, как я получила твоё письмо.
Мне трудно отвечать тебе. Ты сама знаешь почему. Говорить о себе мне тяжело. А ещё тяжелее, если приходится о себе писать. Но я тебе обещала. Итак, вот. Я держу слово. Пожалуйста, больше никогда не спрашивай, скучаю ли я по тебе. Это идиотизм. Я не хочу об этом думать. Я должна привыкать к своей жизни, какой бы она ни была. Так нужно. Потому что — да, конечно, мне тебя очень не хватает. Очень-очень. Ты права. Мой отец странный. Например, когда мы идём по улице, он то и дело озирается, будто что-то выпало у него из кармана. Возвращаясь домой, всегда выбирает окольные пути. Если я о чём-то спрашиваю, он никогда не отвечает мне прямо. И я больше ни о чём не спрашиваю. Особенно когда мы внутри, в квартире. Он подносит к губам палец и возводит глаза кверху, чтобы я поняла: нужно помалкивать. Каждый вечер запирает дверь на два оборота и сто раз проверит,
надёжно ли запер. Всё время повторяет, что я не должна доверять людям, которые хотят подружиться со мной в лицее, а особенно если они начинают расспрашивать, откуда я приехала и почему вернулась в Берлин… Короче, всё так, будто мы в какой‑то опасности. В конце концов я так у него и спросила. Он просто пожал плечами. Не знаю, что это за ответ такой. Пробормотал, что сожалеет, но мне же лучше, если я ничего не буду знать.
— Это чтобы тебя защитить…
— Но от чего? — спросила я.
— От Штази. Политической полиции восточной части Германии. От тех, кто нас сажал…
— А я‑то думала, что ты свободен и скоро мама с Лоттой, Гансом и Хайди тоже будут с нами. Ты ведь именно так говорил мне в поезде?
Оставил без ответа. Я настаивала:
— Это так или не так?
— Ну, так.
— А что изменилось?
— Не знаю.
Я махнула рукой. Пошла спать. Заснула. Проснулась. Вокруг непроглядная ночь. Мне хотелось пить. Я встала. Его не было. Я немного подождала. Наконец выглянула на лестничную клетку. Пусто. А потом дверь тех соседей, что напротив, приоткрылась, и появился мой отец — он благодарил их.
Он заходил от них позвонить.Всё это выглядело странно. Я проскользнула к себе. Утром не обмолвилась ни словом о том, что видела. Я прекратила задавать ему вопросы. Мне страшно. Я должна доверять ему. Я должна терпеть.
В конце концов я пойму.
К лести никогда не привыкают. Нет человека, которому надоедают похвалы в его адрес, особенно, если хвалят грамотно.
Не всегда, когда рушатся планы и, возможно, даже вся жизнь, а ты не понимаешь, что с тобой происходит и что будет дальше, это к плохому.
Иногда люди мало чем отличаются от бабочек. Они летят, как безумные, на то, что кажется им ярким, необычным, фееричным, и неважно им, как будет называться их магнит. Торнадо, тромбы, смерчи — все это синонимы одного и того же явления. Довольно-таки опасного.
Такая маленькая и хрупкая ручка, – сказал он задумчиво, – а так крепко держит мое сердце.
Издалека все в целом выглядит вполне красиво.
Бывает, смотришь на человека, а в голове бегущей строкой мысль: "как же я тебя люблю"...
Даже самый глупый еврей – а такие есть, и их не меньше, чем всех остальных, – думает, что он знает все лучше всех. С этим можно было бы поспорить, но для этого самому нужно сделаться евреем, иначе предприятие теряет всякую перспективу.
Не в силах оторвать взгляд от его голубых глаз, Джули подумала, что именно так должны выглядеть глаза дьявола: не темные, как грех, не красные, как адский огонь, не полные извивающихся червей, а прекрасные, чудесные голубые глаза, абсолютно лишенные жалости и сочувствия.
“Too right he does,” warned the panther Iago, batting at a little cotton beetle skittering through the dusty pen. “I wouldn’t even consider it, if I were you. But then if I were you, I would not be me, and if I were not me, I would not be able to advise you, and if I were unable to advise you, you’d do as you like, so you might as well do as you like and have done with it.”
Сорняк занимает все возможное пространство и забирает ресурсы под себя и собственное воспроизводство. Смыслу места не остается Культурным злакам места не остается. Социальные лифты не работают, потому что загружены отпрысками тех, кто уже наверху.