Послушать мать, так кроме «нельзя» абсолютно все, что нам еще хотелось делать, было «нет-нет, опасно!». Плавать опасно, опасно лазить на деревья, с гор кататься, играть в снежки, кататься, виснув на задках телег, стрелять из рогаток, даже рыбу удить опасно. Опасны также все животные за исключением пса Удальца, двух наших кошек и снегиря Джекки. Причем у каждой твари есть свой способ тебя покалечить: конь укусит, летучая мышь вцепится в волосы, уховертка залезет в ухо, лебедь крылом ударит и сломает ногу, бык затопчет, змея ужалит. Все змеи, по уверению матери, «жалили», а когда я, показав школьную энциклопедию, объяснил, что у змей зубы, но жала вовсе нет, мне было велено не огрызаться. Ящерицы, веретеницы, жабы, лягушки и тритоны тоже жалят. Жалят также все насекомые, кроме блох и тараканов. Всякая еда, кроме той, что подавалась у нас на стол, отрава или «вредно». Сырой картофель — яд смертельный, как и грибы (если только они не из овощной лавки). От сырого крыжовника колики, от малины — сыпь. Примешь теплую ванну после ужина — умрешь от судорог; порежешься между указательным и большим пальцами — будет столбняк; вымоешь руки водой, где варились яйца, — пойдут бородавки. Почти сплошь ядовиты товары в нашем магазине (потому мать и перегородила калиткой ход туда). И жмыхом, и зерном для кур, и горчичным семенем сразу отравишься. Конфеты очень вредны, столь же вредно угощаться чем-либо не за столом. Хотя для одной сласти регулярно делалось исключение. Когда мать варила сливовый джем, нам разрешалось есть накипавшие сверху густые пенки, и мы с Джо обжирались ими до тошноты. Притом что почти все на свете было опасно или ядовито, имелись кой-какие вещи со свойствами прямо волшебными. Так, сырой лук излечивал практически все хвори. Шерстяной чулок вокруг горла спасал от ангины. Серная добавка укрепляла собачий организм, и в поставленной Удальцу возле задней двери миске для воды годами на дне лежал, не растворяясь, комок этой целебной серы.
Я видела, на что способна природа, стоит дать ей время и простор. Смотришь и не веришь, что это результат бессмысленного стечения обстоятельств, а не творчества талантливого разума.
Сладкий запах ее возбуждения витает в тесном пространстве между нами.
"Чтоб добрым быть, я должен быть жесток."
Многое и от человека зависит. И от цены
Мы - не всегда те, кем кажемся, и едва ли когда-нибудь – те, кем мечтаем быть.
Когда люди влюбляются, то как бы встают на цыпочки. То есть изо всех сил стараются произвести впечатление, казаться лучше, чем они есть на самом деле. Но всю жизнь на цыпочках не простоишь, и потом, когда правда о человеке всплывает, не избежать разочарования...
Оказывается, это тоже счастье. Когда можно усесться в кресло, притянуть любимую женщину к себе на колени - и просто обнять. Они живы, они вместе... остальное?
Приложится! Куда это самое остальное от них денется?
... радость и удивление простого человека, который обнаружил, что он живет во Вселенной, которая в целом приветливая и разумная, и, конечно, очень красивая, безбрежная, великолепная и загадочная.
... женщинa всегдa прaвa и, если что-то пошло не тaк, то причины нaдо искaть в мужчине.
Если сотню, даже тысячу раз что-то повторить людям, то они могут в это и поверить.
Чтобы слышать других, самому нужно молчать.
Когда в 76 году роман Аркадия и Георгия Вайнеров "Эра милосердия", посвященный героическому послевоенному периоду деятельности Московского уголовного розыска, вышел из печати, авторы организовали на дому презентацию романа. Они пригласили своих друзей и вручили им подписанные первые десять авторских экземпляров. Среди гостей был и Высоцкий. Полистав роман, он как бы в шутку предложил себя на роль Жеглова.
- А Губенко? А Шакуров? Может, они сыграют лучше, - пробовал возразить Аркадий Вайнер.
- Возможно. Но вам лучше не надо, вам надо так, как Я сыграю!
Ясно, подруга залетела. А мальчик не готов стать отцом. Вот так всегда. Все только и думают, что о себе. Только и слышишь: мое счастье, мое будущее... Любовь — это способность положить свою жизнь к ногам другого, а современная молодежь на такое неспособна.
Болезненные ощущения почти всегда бывают обманчивы.
Дураки ищут идеала, умники – власти, и все они – щенки перед вечностью. Хэри Майер
Мы любим боль, нашу боль. Мы любим, когда все плохо. Но мы никогда не признаемся в этом.
Низким является любой способ, употребляемый женщинами для привлечения мужчин. Все, что порождается хитростью, отвратительно.
- Очнись, приятель. Нет никакого материнского инстинкта, это всего лишь трюк, который придумали рекламщики, чтобы продавать присыпки, памперсы и прочее барахло!
Мы не сможем поставить время раком, а оно нас – запросто.
На чёрном фоне оттаявшей земли, всегда заманчивей и ярче белеет оставшийся кусочек снега.
Мой врач сказал Элейн, что я отправляюсь домой умирать. (В дальнейшем я поменял врача.)
Дурацкая история, потому что совсем некстати; но кстати почти никогда ничего не бывает, так что пора к этому привыкнуть. (202)
- Всё еще думаешь, я не найду на тебя управы?
Я сглотнула.
- Тебе совесть не позволит.
- Кто сказал, что она у меня есть? - недобро прищурился де Фосс.
Внешность при желании можно изменить как угодно, стоит лишь скопить энную сумму денег (он, как специалист, знал достаточно потрясающих примеров). Поэтому Токай всегда ценил выше женщин, наделённых сообразительностью, острым чувством юмора и интеллектуальным складом ума. Не имевшие же за душой ни тем для разговора, ни собственного мнения красавицы удручали Токая тем сильнее, чем красивее были. Ведь повысить операцией интеллект невозможно - медицина в этом бессильна. Наедине со смышлёной женщиной Токай наслаждался застольной беседой или же мог поболтать в постели, прижавшись к нагому телу. Такие минуты доктор ценил на вес золота.