Я считаю, что вороватость и незаконопослушность — это защитная реакция русского человека на недружественность государства. Государство у нас никогда не было «своим», а всегда воспринималось как враждебная сила, которую нужно опасаться, а при случае не грех подоить и объегорить. Такой уж исторический опыт.
Два дня я просидел в палатке, не отрываясь от планшета.
У Гамсуна где-то сказано, что нам, людям, любовь быстро приедается. Что нам не хочется того, что достается слишком большими порциями. Неужели мы и правда настолько банальны?
Воистину, детский смех может звучать даже во время войны – звучать надеждой для взрослых, уводить их от безнадежности.
Ее голос еще только нащупывал правильный тон, а страшный звук уже лег поверх него и рассыпал в мелкие суетливые волны, перепутанные и неустойчивые. Такое с ней было впервые - и Матильда замерла, вслушиваясь: что это?
А это была тьма, перерожденная в звук. Нет, не сама Тьма, не та - но людям Суматохи и самой Суматохе и небу над Суматохой и ее возрожденному солнцу - хватило бы на бесповоротную гибель и вот этой малой могучей тьмы, которая выливалась из почерневших уст женщины, стоящей на лестнице тремя ступенями ниже. Она кричала. Она кричала проклятие, проклиная без слов, одним только звуком, который был больше ее голоса и больше ее самой, с которым она не могла совладать.
Она проклинала Суматоху. Она проклинала небо над Суматохой и солнце в небе над Суматохой, потому что ради них лежал мертвым тот, в простой куртке, с длинными волосами, рассыпанными по мраморным плитам.
Она проклинала, еще не понимая, что проклятие ее уже стало сильнее ее самой, что оно исполнится немедленно, сейчас, сразу, и, как голос Матильды Сориа, так же рассыплется на суетливые перепутанные волны в бесконечном пространстве вселенной Суматоха и ее небо, и все, что под этим небом, и мертвый человек, и его друзья, и сама проклинающая... И Суматоха, ради которой этот человек встал перед наступающей тьмой.
Не сказать, что он никого не боялся раньше. Страх — это неотступный спутник любого воина. Хороший воин умеет его побороть и повернуть в свою пользу.
Имеет война всегда две стороны, победу и поражение, и тяжело поражение, но и его нужно принимать честно.
"Я не люблю рассказывать о своих планах. О прошлом — сколько угодно, если есть настроение потрепаться. Но в собственное будущее я стараюсь никого не пускать. Оно должно принадлежать только мне — до тех пор, пока не наступит"
Кое-что было всегда очевидно: город, построенный людьми, равнодушен к их желаниям. Он демонстрирует им в монолитной форме их выдумки, россказни о близких отношениях и славе, любви и вечной гордыне, легенды и истории, которые знал только один человек или которые заставили целые поколения верить в них. Он убеждает даже самых успешных людей, страдающих манией величия, в незначительности их мечты. Париж показывает свое истинное лицо с вершины башни Монпарнас, где охрана патрулирует вдоль ограждения от самоубийц. Большая часть этой галактики рассеивает вокруг себя свет, достигающий в темноте горизонта во всех направлениях.
Каждый существующий город – это древнее захоронение, осадочная гора, оставшаяся после всех поколений людей, мигрировавших вниз, в почву. Короли, королевы и императоры – всего лишь его слуги. Они помогают ему стереть даже саму возможность памяти. Памятники, возведенные Наполеоном III, предали забвению акры истории. Бульвар, названный в честь сражения, изгладил из памяти напоминания о миллионе жизней, а в конце правления Наполеона государственные архивы сгорели.
Мурка, лежавшая сейчас у кресла, громко фыркнула. Пришлось показать ей язык, чтобы знала свое место. Хитрая киса тут же вывалила свой, который был моего и длиннее и шире.
— Ох, — я вытянулась на диване, — Почему в сказках королевы только и делают, что брюлики перебирают, да на балах скучают? Почему никто мне раньше не сказал, что эта адская работа от рассвета до заката?
Витка коротко хохотнула.
— Потому что тогда бы в королевы так никто не рвался.
Самыми постоянными законами Вселенной остаются случай и ошибка.
Некоторые женщины-особенно широкобедрые толстушки-изумительно красивы только в лежачем положении. Для них самая естественная поза-горизонтальная, как ландшафт.
Совесть Турпана не мучила. Суровая школа жизни заставила его усвоить одно-единственное непререкаемое правило: думать прежде всего о себе. Чтобы выжить, необходимо быть эгоистом. Он знал, разумеется, что чужое брать нехорошо, но для него это были лишь пустые слова, которые к нему никак не относились. Ему нужны деньги, а у других людей они есть. Если у него хватает сообразительности, чтобы отнять деньги, а у его жертв – глупости, чтобы ему это позволить, так почему бы и нет?
Тот, кто говорит, что французы недружелюбны, просто их не знает. Я обнаружила, что они необыкновенно дружелюбны, впечатлительны и великодушны.
...ничто так много не говорит о людях и нелюдях, как их манеры за столом, и их поведение, в момент, когда они полагают, что за ними не наблюдают.
Под дисциплиной я не подразумеваю суровый распорядок дня. Я не имею в виду, что нужно ежедневно вставать в полшестого и до посинения обливаться холодной водой. Маги понимают под дисциплиной способность спокойно противостоять неблагоприятным обстоятельствам, не входящим в наши расчеты. Для них дисциплина — это искусство, искусство неуклонно противостоять бесконечности, не потому, что ты силен и несгибаем, а потому, что исполнен благоговения.
когда чего-то у тебя становится много, то оно перестает быть целью, превращаясь в нечто обыденное и неинтересное.
Никогда не бывает чистого добра и чистого зла. Есть «где будет меньше крови».
Наташа подумала:
«В КАЖДОМ ИЗ НАС СИДИТ СВОЙ ЗВЕРЬ».
Большой или маленький, глубоко или не очень – но сидит. И ничего не поделаешь, надо как-то жить с этим… Все мы дрессировщики, все мы укротители, все мы сторожа при клетках. Бдительные сторожа. Потому что когда звери вырываются, в игру вступают охотники. А от них ласки и кусочка сахара не дождешься…
Если день начинается воскресной тишиной, а вы точно знаете, что сегодня среда, значит что-то неладно. Я ощутил это, едва проснувшись. Правда, когда мысль моя заработала более четко, я засомневался. В конце концов не исключалось, что неладное происходит со мной, а не с остальным миром
Бюрократия — это дракон, который пожирает сам себя, если оторвать ему голову.
Средний россиянин отличается от среднего европейца тем, что европеец уважает других, полагая их равными себе. А русский других ставит либо выше, либо не ставит ни в грош.
Тихо и незаметно взорвав склад с боеприпасами, партизаны двинулись дальше…
Геракла Ипполита заворожила... Геракл Ипполите, похоже, нравился не меньше. Может, и возник след улыбки у нее на лице, когда Ипполита увидела, что ее пальцы и близко не смыкаются в обхвате мышц у него на предплечье, но та улыбка была не насмешливая, а весело изумленная: водятся же на белом свете такие экземпляры!
– Вот что подойдет, – проговорила она, расстегивая пояс.
И действительно, ее талия и бицепс Геракла оказались одного размера. Застегивая замочек, Ипполита объявила, что Гераклу так очень к лицу.
– Эта ужасная голова льва, эта шкура, эта уродливая дубина… несомненно, это все полезно, чтобы пугать балбесов и трусов, но мужчине следует без страха являть себя в блеске.
Барракуда – страшилище антильских вод, – словно молния, поразила мурену.