Древняя богиня смерти не позволяет себе случайностей, ошибок, оговорок и недомолвок. Она всегда отдаёт себе отчёт в каждом своём поступке. Она всегда и всё контролирует, даже играя. Она – Смерть.
Смерть не умеет шутить, прикидываться, язвить или изображать из себя то, чем она не является по сути. Чёрное – белое, правда – ложь, вдох – выдох, да – нет… вот её закон. Если бы мне предложили назвать самую честную богиню, то на вершине мирового пантеона однозначно стояла бы Смерть. Даже Иисус Христос не мог миновать её на пути к Небесному Царству.
Без жизни нет смерти, без смерти не бывает жизни. Я не знаю, каким удивительным образом эти два факта взаимослились меж собой. Начало – конец – начало. В любой религии мира мы не умираем насовсем. Но только Хель знает правду.
– Вопрос такой: Смерть может остановить тебя?
– Да, – склоним голову, признал он. – И нет. Я бессмертен, но ничто не вечно. Дикую природу нельзя убить, но отравить можно. Однако то, что умерло, может и воскреснуть.
– Ты единственный мужчина, давший Смерти шанс зародить жизнь! Ваша дочь, моя милая племянница, по самому факту своего рождения является невозможным противостоянием двух миров, поскольку обречена жить в обоих.
Есть вещи, которые нельзя забывать и нельзя прощать никому.
– Нет, Ставр, никто на всём свете ни тогда, ни сейчас не имеет силы, способной остановить Фенрира. Он воплощение животной Тьмы, истинной изнанки света, чёрная сила Ночи, сама праматерь Природа в своей дикой первобытной ипостаси.
– Моя девочка выросла, – признался я сам себе, входя в спальню и с тоской глядя на старый гобелен. – Что я могу с этим сделать? Ничего. Просто принять это как данность, не отрицая право её выбора. Потому что если она вдруг сделает неправильный выбор своего мужчины, то это будет её собственная проблема, а не моя вина.
Вы можете сколько угодно судить меня за отцовскую беспечность и равнодушие, но это правда. Никто не любит мою дочь больше, чем я. Она это знает. Я это знаю.
Зелёные иглы вековых сосен усыпаны живым серебром, нетронутый снег под копытами хрустит хрустальной пылью, сияние и блеск такие, что невольно щуришь глаза, и вообще всё вокруг кажется волшебной предрождественской сказкой. Видели вы такое когда-нибудь?
Небо между крон деревьев было голубым, чистым и каким-то особенно прозрачным, словно родниковая вода, в которой отражаются все текущие облака. А наш мир воспринимался высоким отражением мира иного, свободного от пустых и лишних деталей, мира настоящего, светлого, который ждёт всех нас, быть может, в будущем…
Повесть о суровых буднях созданного в 1918 году в милиции аппарата уголовного розыска ...
Бессонная ночь на 22 июня 1941 года тянется невыносимо долго. Наступает момент истины…
СМЕРШ давно идет по их следам и просчитывает каждый их шаг…
чекистам становится ясно, что перед ними не раскаявшийся ефрейтор, а хорошо подготовленный хитрый и опасный враг ...
В этой России не было большевиков и Великой Отечественной ...
Твоя жена - это твой выбор. Изменить ей - плюнуть самому себе в рожу.
В конце концов, если достиг дна, стоит хотя бы попытаться оттолкнуться.
Мы совершаем ошибки, мы исправляем ошибки, падаем, поднимаемся, снова падаем и снова встаём. И если есть на свете такая молитва Богам, чтобы вобрала в себя все наши надежды, то ей стала бы одна фраза:
«Помогите нам не совершать ошибок, которые нельзя исправить!»
Иногда для того, чтобы понять, как ты относишься к человеку, нужно представить, что ты его теряешь. Навсегда.
счастье не в том, чтобы соответствовать чужим ожиданиям, а в том, чтобы рядом был тот, кто любит тебя такой, какая ты есть, и делает твою жизнь лучше просто потому, что не смог бы иначе.
твой страх – единственное, что мешает тебе быть счастливой.
Жизнь короткая. Это не фраза из открытки — это факты из истории болезни. И если в сердце осталась хоть капля любви — не топите её назло миру. Дайте ей воздух. Посмотрите, вырастет ли что-то на этом месте. Если нет — вы хотя бы попробовали. Если да — у вас будет свой сад, пусть и со шрамами на коре.
Строчки полились из сердца быстро — пронзительные, острые, выразительные. Карету трясло на лесных ухабах, и от этого почерк стал резким, буквы срывались, неслись за дрожащей рукой, создавая ещё и графический ритм.
Боль Диэри выходила так наружу — потоком слов, собранных в рифмующиеся строки. Так становилось легче дышать; так становилось возможно — быть.
Стихи её, как зыбкая едва заметная тропинка, выводили её из дремучей еловой чаши страхов.
Она писала о том, что в ней мучилось и плавилось, и обида на близких, чувство преданности, страх перед будущим обретали словесную плоть, исходили из-под её руки на бумагу и словно бледнели внутри неё. Каждое новое найденное слово, каждая строчка словно уменьшали боль внутри неё — по капле эта боль выходила наружу, складываясь в стихи, рваные, нестройные, некрасивые — её учитель словесности всегда её ругал за неуместное и «уродливое» словотворчество! — но искренние и настоящие.
Козёл по кличке Филин? Почему бы, собственно говоря, и нет? Это всяко лучше, чем наоборот.
- Ишь… а говоришь, гаубица не нужна, - произнёс Пётр Савельич, оглядываясь. – Тут то строители эти, то волки, и как мирному человеку жить без гаубицы?
- А когда надо будет идти? А то у меня у бабушки юбилей, и мама не отпустит на жертвоприношение…
Вот и с такими людьми мир завоёвывать?
- Эх… хорошие ребята. Я, как моложе был, тоже хотел. Но мама запретила с ними играть.
- Чего так?
- Да… боялась, что плохому научат.
Если так-то, то зря боялась. В том смысле, что плохому его всё-таки научили, но уже в другом месте. Или это он сам? Бывают же от рождения одарённые люди.