Настоящая любовь должна быть такой – с первого взгляда и на всю оставшуюся жизнь.
— Жизнь, любая жизнь, длится недолго. Но если человеку удалось побыть счастливым хотя бы одно мгновение, такую жизнь прожить стоило. — Мгновение! Так мало? — Так мало. Достаточно быть счастливым ровно то время, в течение которого загорается и гаснет спичка.
Нашим миром правят связи.
У входа в подвал стоял невероятно худой, уже не имевший возраста человек. Он был без шапки, длинные седые волосы касались плеч. Кирпичная пыль въелась в перетянутый ремнем ватник, сквозь дыры на брюках виднелись голые, распухшие, покрытые давно засохшей кровью колени. Из разбитых, с отвалившимися головками сапог торчали чудовищно раздутые черные отмороженные пальцы. Он стоял, строго выпрямившись, высоко вскинув голову, и, не отрываясь, смотрел на солнце ослепшими глазами. И из этих немигающих пристальных глаз неудержимо текли слезы.И все молчали. Молчали солдаты и офицеры, молчал генерал. Молчали бросившие работу женщины вдалеке, и охрана их тоже молчала, и все смотрели сейчас на эту фигуру, строгую и неподвижную, как памятник. Потом генерал что-то негромко сказал.— Назовите ваше звание и фамилию, — перевел Свицкий.— Я — русский солдат.Голос позвучал хрипло и громко, куда громче, чем требовалось: этот человек долго прожил в молчании и уже плохо управлял своим голосом. Свицкий перевел ответ, и генерал снова что-то спросил.— Господин генерал настоятельно просит вас сообщить свое звание и фамилию…Голос Свицкого задрожал, сорвался на всхлип, и он заплакал и плакал, уже не переставая, дрожащими руками размазывая слезы по впалым щекам.Неизвестный вдруг медленно повернул голову, и в генерала уперся его немигающий взгляд. И густая борода чуть дрогнула в странной торжествующей насмешке:— Что, генерал, теперь вы знаете, сколько шагов в русской версте?Это были последние его слова. Свицкий переводил еще какие-то генеральские вопросы, но неизвестный молчал, по-прежнему глядя на солнце, которого не видел.Подъехала санитарная машина, из нее поспешно выскочили врач и два санитара с носилками. Генерал кивнул, врач и санитары бросились к неизвестному. Санитары раскинули носилки, а врач что-то сказал, но неизвестный молча отстранил его и пошел к машине.Он шел строго и прямо, ничего не видя, но точно ориентируясь по звуку работавшего мотора. И все стояли на своих местах, и он шел один, с трудом переставляя распухшие, обмороженные ноги.И вдруг немецкий лейтенант звонко и напряженно, как на параде, выкрикнул команду, и солдаты, щелкнув каблуками, четко вскинули оружие «на караул». И немецкий генерал, чуть помедлив, поднес руку к фуражке.А он, качаясь, медленно шел сквозь строй врагов, отдававших ему сейчас высшие воинские почести. Но он не видел этих почестей, а если бы и видел, ему было бы уже все равно. Он был выше всех мыслимых почестей, выше славы, выше жизни и выше смерти.
Когда сердце горячее и сильно бьется, замерзнуть невозможно.
знаете, половина моих пациентов выздоровела бы и без моего вмешательства. Тех, кому я действительно помог – единицы. Прочим же, я максимум облегчаю страдания, и смягчаю течение болезни.
Юрао невежливо сообщил, что по поводу меня думает, а медальону: – Ползи, я в тебя верю. Тьер дополз, и ты не подкачаешь.
Уникальных людей не бывает. Любой чудак – одиночка родом из целого гнезда чудаков.
...женщина, сколько бы ей не было - десять, тридцать, шестьдесят – она всегда знает, что делать со своим мужчиной. Конфеткой угостить, приласкать или хороший подзатыльник отвесить.
Не нужно искать вчерашний день.
Всем условно доброе утро!
Он не очень хорошо реагировал на терапию реальностью. Лучше действовало: "Я позабочусь о тебе, самому тебе ничего не надо делать, не переживай".
это храм дракона, а у дракона есть когти, и он не пресмыкаются
— Когда ты отказываешься думать о проблеме, она остаётся неизменной, ровно в том же состоянии, в котором ты её упрятала.
Нет никакого сомнения: любовь содержит в себе отчасти те же составляющие, что и безумие.
Страдаешь - прими страдание, ибо оно не исчезнет потому лишь,что ты делаешь вид,будто его не существует.Радуешься - прими радость,даже если ты боишься, что когда-ниюудь она исчезнет.
Он остался в живых только потому, что кто-то погибал за него. Он сделал это открытие, не понимая, что это - закон войны. Простой и необходимый, как смерть: если ты уцелел, значит, кто-то погиб за тебя. Но тон открывал этот закон не отвлеченно, не путем умозаключений: он открывал его на собственном опыте, и для него это был не вопрос совести, а вопрос жизни.
"У меня не было пианино, поэтому я не могла попробовать. Уверяю тебя. Томми, нужна большая тренировка, чтобы играть на пианино без пианино".
Даже странно, что Мариана стала психотерапевтом, да еще решила специализироваться на групповых сеансах. Скопления людей вызывали у нее противоречивые чувства. Она всегда относилась к ним настороженно.
Так люди присваивают тех, кого любят, – дают им особенное имя. Хотят сделать их своей собственностью.
«Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего нам это будет стоить.»
К. Маккалоу «Поющие в терновнике»
Что на этот счёт говорил Вожак, я пересказывать не стану. Мне такие слова, как девушке приличной, знать не положено.
Жизнь скорым поездом проносится мимо, и её нельзя откладывать на потом...
Я обиделась. Сильно обиделась. Моей обиды хватило секунд на тридцать.
Мои книги (и рассказы) - это интеллектуальные (и концептуальные) лабиринты. И сам я в интеллектуальном лабиринте, и пытаюсь найти выход из того положения, в котором мы находимся (кто мы такие, и как мы видим этот мир, и мир как иллюзия, и т.д.), потому что сама ситуация и является лабиринтом, который всегда возвращает тебя назад, к тому с чего ты начал, и возникают ложные подсказки, вроде твоего "бунта". [...]