Нет ничего глупее смерти в семнадцать лет из-за дурацких фанаберий. Жизнь одна, юноша, и её нужно прожить до конца.
Любить по-настоящему — особое искусство, которое не всем под силу.
Давно известно: высокие посты занимают далеко не самые знающие, скорее - самые пробивные.
Девочка думала: и зачем она только сюда пришла? В мир светлых ковров, тихих звуков и вкусных запахов? Дважды заштопанная на носке дыра горела факелом, как и растянутая на свитерке горловина.
В конце июня 42-го года волею судеб Власов попал под колесо истории и оказался жертвой основного на войне инстинкта - самосохранения. Он скрывался в лесах и деревушках, понимая, что у своих пощады не будет, у немцев же ему уготована жалкая участь заключенного в лагере для военнопленных, а третьего не дано.
Однако третье, совсем неожиданное, возникло и показалось тщеславному генералу значительным и достойным.
Образ "освободителя России" и борца против "клики Сталина" за "Hовую Россию без большевиков и капиталистов", как писал Власов в своих листовках, был ему придуман спустя месяц после пленения, уже в августе, немецкими спецслужбами, и Власов с радостью принял и стал исполнять эту роль.
Время-деньги, а деньги-упущенное время. Все банально и просто.
Но владение телом не означает его насилование. Сознание как раз и помогает вдохнуть в тело энергию, одухотворить своими мечтами и не погружать его в невыносимые условия копирования чужих образов.
Да-да, мальчик перенес огромную душевную травму, ему нужна помощь, его лечить надо, но…
Злые доктора посоветовали крапиву. А когда Арисса начала уточнять, как из нее готовить отвар, заржали, и посоветовали крапивой, да по голой заднице. Авось, еще не поздно дурака воспитать!
Мир был полон отвратительно грубых и бестактных людей…
— Нельзя дважды подняться на одну гору. — Нельзя дважды повторять одну остроту.
Иногда любовь настолько больная, что разрушает отношения и уничтожает людей.
Революция, не смеющая пролить кровь женщин и детей, обречена на провал. Этой революции не хватает идеала.
Я не имею намерения рассказывать о том, как я их люблю. Я просто скажу, что до сих пор не могу спокойно смотреть на женщин — как же это они так сделаны, а? — и что я сойду в могилу с желанием тискать их груди и бедра. А еще я скажу, что, если честно, занятия любовью — одна из лучших идей, вложенных Сатаной в Евино яблоко.
Хотя, конечно, самая лучшая из них — джаз.
– Я в свое время курила как паровоз, – сказала она. – Никогда не поздно начать заново.
“ДОИСТОРИЧЕСКИЕ ЖЕНЩИНЫ… ОНИ НЕ БОЯЛИСЬ НИКАКИХ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ, КРОМЕ ЗВЕРЯ В МУЖЧИНЕ.”
Нечего хозяину криво смотреть на дворян, и не важно, что у него от рождения косоглазие.
С того дня я влюбился в Алешу. Нельзя дать другого названия тому чувству страстной нежности, какая охватывала меня при представлении его лица, улыбки. В классе на уроках, дома на постели я все думал о нем, и мое детское сердце, еще не уставшее любить и страдать, сжималось от горячей жалости. Приходилось мне еще несколько раз видеть Алешу, стоящим и безмолвно, терпеливо дожидающим у чьи-нибудь дверей. Скованный строгим приказом, я только издали провожал Алешу любовным взглядом. С Василием я о нем уже не говорил, так как вместо прежних шуток Василий резко заметил мне, что таких Алеш много и про всех не наплачешься.
Для женщины мужчина, обладающий ею в минуту страсти кажется владыкою, достойным изумления и поклонения.
Невозможно заглянуть всем в голову и оправдать ожидания каждого. Поверь, что это и не стоит того. Главное – быть честным с собой. Всегда есть те, кто обсуждает, и те, кого обсуждают.
Где-то сбоку на небе брызнули легчайшие пламена, и вдруг все просветилось, как вошла в пламена розоватая рябь облачков, будто сеть перламутринок; и в разрывах той сети теперь голубел голубой лоскуточек. Отяжелела и очертилась вереница линий и стен; проступили сбоку какие-то тяжести – и уступы, и выступы; проступили подъезды, кариатиды и карнизы кирпичных балконов; но на окнах, на шпицах замечался все более трепет; и от окон, от шпицев зарубинился блеск.Легчайшее кружево обернулось утренним Петербургом: Петербург расцветился легко и причудливо, там стояли дома песочного цвета о пяти своих этажах; там стояли дома темно-синие, там – серые; рыже-красный Дворец зазарел.
А ты за мое добро да мне же в ребро
Сложность (как это нередко бывает) ошибочно принимается за глубину.
Вы мне ненавистны, — именно тем, что я так много вам позволила, и еще ненавистнее тем, что так мне нужны.
Мир был и всегда будет разделен на господ и рабов, на благородных и плебеев ... и так будет всегда, что там не делай.
«И по сему делай, делай, делай. Больше писать не буду, но своею головою заплатишь».
Только надуманная любовь поддается укрощению, истинная же не слушает приказов, и спастись от нее нельзя.