Терпеть… Но где та граница между терпением и потерей гордости, за которую нельзя переходить, чтобы не потерять уважение к самой себе?
Требую нормального поцелуя!
- У нас фиктивный брак, - напомнила Аля.
- Брак фиктивный, а поцелуй хочу настоящий, - и Дима состроил глаза кота из Шрэка. – Разве я не заслужил?
Ответа он дожидаться не стал. Не зря Дмитрий Звягинцев к двадцати восьми годам гордо носил звание дамского угодника. Он прекрасно знал, что перед таким аргументом его фальшивая невеста не устоит. Так и оказалось.
Ну а то, что из машины Дима выпустил ее только минут через двадцать, это все ерунда. Брак-то все равно фиктивный.
И что такое «правильно»? Этому учат всю жизнь, поступать так, как правильно, но правильного варианта нет, Кантор. Его просто не существует.
– Но если это кто-то из наставников следил за испытанием, а мы его грохнули? – охнула я. – С ума сошли! Его даже негде прикопать!
Прошлого не вернуть, многих ошибок не исправить. Нужно просто стараться не совершать новых.
Может, с религиозной точки зрения и правильнее предотвращать зло, но с житейской - наказывать его куда интереснее!
...только потеряв, начинаешь понимать, что пока боролся с ветряными мельницами, упустил главное, суть.
Нет-нет, правильные и умные слова она себе уже сказала. И про то, что у этого тела возраст, и про отсутствие беременностей от мужа вот уже десять лет, и вообще, день неподходящий… а только нервы все равно вибрируют. И намекают, что сперматозоиды — неграмотные. Они таких тонких материй не разумеют, а плавать умеют.
Дато был студентом Первого мёда в изрядно затянувшемся академическом отпуске. На каком именно курсе он прервал учёбу, Дато никогда не мог сказать определённо, называя то третий, то четвёртый, то пятый. И видно было, что не врал, он и на самом деле этого толком не помнил. Дато и внешне выделялся: огромный грузинский…
- Ишь… а говоришь, гаубица не нужна, - произнёс Пётр Савельич, оглядываясь. – Тут то строители эти, то волки, и как мирному человеку жить без гаубицы?
Есть люди, которые стремятся к любви – Любви с большой буквы – и не могут успокоиться, пока ее не найдут. Некоторые сдаются, не найдя ее. Победа или смерть – все или ничего. А другие – вероятно, их большинство – приспосабливаются.
– И кстати, об имени. В городе наводят справки о Денизе Арсе.
Я встрепенулась:
– Хочешь сказать, Раймонд меня ищет?
– Нет, так просто интересуется, от нечего делать, – проворчал Дайон.
Это же инстаграм, всем мил не будешь!
Страшнее ада гнев отвергнутой женщины…
Василиса Дормидонтовна, старейшая в местечковом госпитале, который вдруг оказался слишком мал, чтобы вместить всех пострадавших той проклятой ночью, сестра милосердия имела обыкновение двигаться медленно, каждым жестом своим показывая, что уж ей-то спешить совершенно некуда. И остальным не след.
От спешки беды одни.
И несварение.
" Раба нельзя освободить, если только он не добьётся освобождения сам; невозможно и свободного человека сделать рабом- его можно только убить!" Как- то так.
- Я высоко ценю каждого моего зятя, - сказал мистер Беннет. - Хотя, впрочем, Уикэм (паралитик) по-прежнему остается моим любимцем. Он суетится поменьше прочих.
Самым надежным (по мнению людей) и самым идиотским (с моей точки зрения) способом охоты на нежить была овечка, привязанная на лесной опушке. Волк и тот сообразит, что она блеет там неспроста! Замена жертвы на младую деву (вопившую почище овечки) немного улучшала дело: вурдалак или упырь могли потерять голову от жажды крови и кинуться на приманку. Однако с истинным оборотнем вроде меня такие штучки не проходили. Куда веселее вычуять засевшего в кустах охотника, подкрасться со спины, закрыть ему глаза лапами и кокетливо поинтересоваться: «Угадай, кто?» (после чего обычно выяснялось, что вопли жертвенной девы – не предел человеческих возможностей).
Детей надо рожать, а не спать с ними...
— Никто из нас не выбирает, — с усилием начала я, — каким родиться. И родителей мы тоже не можем выбрать. Но мы можем решить, как жить дальше с тем, что нам досталось.
Любящая женщина беззащитна перед любимым
Надежда – великое дело, если есть шанс, что все будет хорошо. Но когда произошло необратимое, надежда только во вред.
Давай, может, лучше я просто с ним поговорю? – хмурясь, обратилась я к Дайону. – А то как-то всё это… по-идиотски.
Герцог поморщился. Он не любил, когда я употребляла подобные выражения.
– Нет уж, извини, – отрезал он. – Возможностей сделать всё «не по-идиотски» у тебя было хоть отбавляй. Ты ими не воспользовалась. А теперь я буду делать то, что считаю нужным.
А ведение инстаграма требует жертв – красивой еды, дорогих завтраков в кофейне.
Я забираюсь на кресло и усаживаюсь верхом на Рида.
– Я знаю, ты хочешь меня. Я знаю, что ты умрешь за то, чтобы я снова опустилась перед тобой на колени. – Впиваясь ногтями ему в волосы, я дергаю его голову к себе, чтобы он мог видеть мои глаза. – Но скорее ад замерзнет, чем я снова это сделаю. Я не притронусь к тебе, даже если ты заплатишь мне. Я больше никогда не коснусь тебя, даже если ты будешь умолять. Даже если ты поклянешься, что любишь меня больше жизни, больше всего на свете. Да я лучше пересплю с твоим отцом, чем с тобой.
Я отталкиваю его и слезаю.
– А знаешь что? Наверное, сделаю это прямо сейчас. Помнится, Истон говорил, что ему нравятся молоденькие девушки.
Я неспешно направляюсь к двери с уверенностью, которой на самом деле не чувствую. Рид дергается в кресле, но мои незамысловатые узлы надежно удерживают его на месте.
– Вернись и развяжи меня, – рычит он.
– Не-а. Тебе придется справляться самому. – Я подхожу к двери и опускаю ладонь на ручку. Обернувшись, упираюсь рукой в бедро и язвительно говорю, – Если ты лучше Истона, то твой отец, судя по всему, должен быть просто неотразимым.
– Элла, вернись, черт тебя подери!
– Нет. – Улыбнувшись ему, я ухожу.