«Время становится всё более компактным, сжимается всё сильнее и сильнее — чтобы в конечном итоге просто схлопнуться в точку. И тогда мир придёт к тому, с чего всё начиналось».
«Но самое страшное никогда нельзя представить. Самое страшное — это то, чего ты не видишь».
«Иногда, чтобы что-нибудь не взорвалось, что-нибудь должно разбиться».
«Существует ли на свете абсолютное счастье? Незамутнённое, не испорченное никакой сторонней мыслью, никакими привходящими обстоятельствами? Существует ли счастье, заключённое в самом бытии, а не его качествах, внешних атрибутах и проявлениях? Существует ли такое бытие, которое само по себе означает счастье?».
«Алиса — это пудинг. Пудинг — это Алиса» (Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»).
«И, зависнув на мгновение меж двух миров, разделённый непримиримым различием двух своих сущностей, он наконец увидел ответ — тот, который искал всю свою жизнь. Он увидел, что конца нет. Смерти нет. Есть только НАЧАЛО».
«Каждый из нас должен в первую очередь спрашивать с себя, а потом уже с другого. Потому что человек ровно настолько человечен, насколько он способен отказываться от собственных интересов в пользу других».
Прибыв под Москву, мы заняли рубеж близ Волоколамска. К этой линии тринадцатого октября вышел противник — моторизованная, вышколенная разбойничья армия, прорвавшая далеко на западе наш фронт, совершающая бросок к Москве — последний, как казалось немцам, бросок «молниеносной» войны.
В этот же день в батальон приехал генерал Панфилов.
Легко спрыгивая в траншеи, Панфилов залезал под накаты, разглядывая сквозь прорези даль, проверяя сектор обстрела; пробовал, беря винтовку и прикладываясь, удобно ли стрелять; задавал бойцам обыденные вопросы: «Как кормят?», «Хватает ли махорки?» Отвечая, на него смотрели ждущими глазами.
По окопам пронеслась весть, принесенная разведчиками: перед нами немцы. Панфилов разговаривал, шутил, но взгляды оставались ожидающими — бойцы, казалось, ждали: вот-вот генерал произнесет какое-то особенное слово, которое надо знать в бою, от которого вражья сила станет не страшна.
«Ты можешь творить себя. Твой выбор делает тебя тем, что ты есть».
«С драконом внутри можно жить вечно, но при этом потеряешь себя. Поэтому дракон всё же должен умереть!».
«У каждого есть выбор: стать добычей или хищником»
«Есть просто изнасилования, а есть ещё те изнасилования, которым мы позволяем случаться, те, к которым мы готовимся и перед которыми принимаем душ».
«Мы начинаем жизнь твёрдыми и жёсткими, как стеклянные шарики».
Ночью чаща была страшна. Темные стволы превращались в чудовищ, ветки — в длинные руки, а за каждым кустом кто-то прятался. Но мне не о чем переживать. Пока ты дружишь с ней, она будет защитницей, но если на землю ступит чужак, раздавит ботинком хоть один василек, чаща безжалостно поглотит его. Не останется ни часов, ни…
Мне не нужно разнообразие лиц, мне нужен покой который можно обрести только в монотонных действиях — просыпаешься, гуляешь, работаешь, ешь, идешь спать. Вот и все. В этом однообразии и есть мир, так зачем же его нарушать, ища какие-то приключения, которые могут разрушить то, что было построено с таким трудом и любовью?…
Каждая ночь была полем битвы со страхами. Ложась в кровать, я надеялась быстрее уснуть, однако это редко получалось. Вчера ворочалась пару часов, затем наконец‑то забылась, но покоя во сне не нашла — приснилось, что кто‑то ломится ко мне в комнату. Был ли этот сон вещим? С каждым днём всё труднее разобрать, что произойдёт на самом деле, а что всего лишь творение переживаний
— Немцы будут рвать на левом фланге. Где-нибудь прорвут и выйдут на ваш батальон. Ваша задача — держаться, пока мы не приведем себя в порядок.
Он говорил спокойно, а у меня по спине бегали мурашки. Как я займу такой участок? Ведь это почти пять километров фронта, а у меня всего пятьсот бойцов.
— Товарищ генерал, как же я удержу такой фронт?
— Э, к чему же мы с вами столько толковали? Вы и не пытайтесь все удерживать. Не создавайте сплошную оборону. Займите лишь узлы... Промежутки пусть вас не беспокоят. Каждая рота должна быть готова вести бой в окружении. А управление…
Он выжидающе посмотрел на меня.
— Управление — уяснение задачи, — сказал я.
— Вы должны, товарищ Момыш-Улы, продержаться четыре дня.
Он по пальцам перечислил эти дни:
— Шестнадцатое. Первые сутки. Они будут для вас легкими. Семнадцатое. Уже придется вам тяжеловато. Восемнадцатое. Вы останетесь в окружении. Девятнадцатое… — Он помедлил, не дал никакой характеристики этому дню. — Да, и девятнадцатое. Надо, товарищ Момыш-Улы, удержаться до двадцатого.
Он не спросил: «Вы меня поняли?», но я понял, все понял. Наверное, он это прочел в моем взгляде.
— Вам, товарищ Момыш-Улы, вашему батальону, будет тяжело. Очень тяжело.
Панфилов прислушался к глуховатому грохоту пушек, повернул лицо в ту сторону. Потом, вновь взглянув на меня, вдруг подмигнул.
— Грома у них еще много, — произнес он, — но где же молниеносность? Где, товарищ Момыш-Улы? Ее отняла у Гитлера, ее сломала наша армия, и мы с вами в том числе. Мы, товарищ Момыш-Улы, выиграли и выигрываем время.
Альберта она видела уже четырежды, и это было на четыре раза больше, чем ей бы хотелось.
Для Маши было загадкой, блажит ли предприниматель-меценат по привычке, чтобы не терять сноровки, или действительно утратил вменяемость. Временами в глазах его загорался нехороший бесноватый огонь. Но это могли быть отблески сожаления об утраченных возможностях.
Он умел создать себе репутацию значительного человека в глазах людей ничтожных, и человека ничтожного – в глазах людей значительных. Эта несколько парадоксальная стратегия провела его, точно рыбу-лоцмана, мимо водоворотов сумы и тюрьмы и позволила не нажить крупных врагов.
– Я как-то раз видела карикатуры, где люди изображались в виде кругов с выемками сложной формы. Сразу было видно, какие из них могут образовывать пары, а у каких разъемы не совпадают. Я поняла, что и с животными это работает. В каждом человеке есть выемка под существо, которое ему идеально подходит. У кого-то под собаку. Встречает менеджер по продаже сотовой связи на улице какую-нибудь мальтийскую болонку и сразу понимает, что она у него в душе уместится как родная. Или возьми кошатников, которые обожают этих, как их… ориентальных котов. Ты видела ориенталов? Они же страшные, Маша! Ноги мускулистые, задница толстая, нос горбатый… Гибрид кенгуру, Мерилин Монро и грузинского князя. Как их можно полюбить? А просто у кого-то под их носы и задницы как раз выемка.
– Ты моя жилетка, в которую я всегда могу поплакать! – доверчиво говорила Татьяна.
Маша уже давно ощущала себя не жилеткой, а эмалированным тазиком, в который собеседницу тошнило непереваренными эмоциями.
Маша начала задаваться вопросом, кто более бесчувственен: тот, кто не замолкает, несмотря на просьбы, или тот, кто слишком слаб, чтобы выдержать чужие горести в таком объеме.