А ты? — Я не оборачивалась, не хотела видеть его лицо, еще долго после отчисления снившееся мне в кошмарах. — Почему ты не мог просто разорвать помолвку, если настолько не хотел на мне жениться?
— Не мог. — Джастин приблизился, я кожей чувствовала, что он прямо у меня за спиной. — Моей семье было жизненно важно породниться с твоей. Со старшей, законной дочерью не сложилось, так что родители согласились на тебя, особенно когда увидели метрику с магическим потенциалом. Отец пригрозил, что если я еще хоть раз заикнусь о смене невесты, он вычеркнет меня из списка рода, лишит наследства и вообще всего на свете.
— А так всего лишили меня, — понятливо кивнула я, шагнув на выход.
Ей вдруг подумалось, что вся её жизнь последние годы была именно такой: стоишь в темноте и думаешь, что это просто ночь, а это уже давно погас сам дом.
Точно путешественник по неизведанным землям, каждые десять миль сверяющийся с компасом, Маша имела обыкновение прокладывать свои пути и узкие тропинки, сверяясь с мужем. «Кажется ли тебе удачной идея этого сценария?» «Надеть ли синее пальто на прогулку?» «Ты согласен, что мне не стоит браться за эту работу?» – десятки коммуникаций, десятки решений, от пустяковых до серьезных: почти незримый контрапункт счастливой семейной жизни, сигнал, отправляемый в космос: я тебя вижу; я тебя учитываю; ты мне важен.
Настоящая сила — не в том, чтобы держать удар, и не в умении командовать. Сила — это остаться, когда проще уйти. Быть рядом, даже если не знаешь, как всё исправить, — но точно знаешь, ради кого. Заботиться, заниматься, развивать, вкладывать своё время, нервы и терпение день за днём — это настоящий подвиг.
Потому что дети — не миссия... У них нет задачи соответствовать нашим ожиданиям...
— Тогда в чём же наша роль?
— В том, чтобы быть точкой опоры...Не направлять к тому, что хотим именно мы и чего мы не добились в своё время, и не навязывать собственные цели, а быть исключительно опорой, от которой можно оттолкнуться и пойти дальше.
Дети...это ведь не цветы жизни. Это звёзды. Пока их нет, ты летаешь вслепую...
Она просто не понимает, с кем имеет дело! Подумаешь, дети – да они все одинаковые! Она видит в них только болванки, заготовки взрослых. В ней есть эта душевная глухота и слепота, которые мешают ей понять, что перед ней три огромных мира, сложных, во многом страшных. А она считала, что им можно просто дать по шее или приказать – и они послушаются, потому что она же взрослая.
Маша подняла взгляд и обнаружила на стене напротив плакат «Основные паразиты кошек».
Плакат был незаурядный. Он выглядел как афиша триллера и обещал зрителю такие страх, ужас и трепет, перед которыми Хичкок показался бы доброй семейной сагой. Блоха, власоед, а также иксодовый, ушной и чесоточный клещи, не говоря уже о ленточных червях и аскаридах, были изображены художником значительно выпуклее и ярче, чем собственно кошка. Человек, ознакомившийся с этим плакатом, должен был в страхе бежать от мысли завести домашнего питомца. В лучшем случае он согласился бы взять блоху. В ее круглых глазках читался какой-никакой интеллект и надежда на светлое будущее, которого сама кошка определенно была лишена.
Мало что может быть скучнее, чем смотреть документальную съемку сексуальных игр.
Каждый ребёнок — это отдельная галактика. К каждому свой путь, своя орбита, свой особенный ключ.
Плохими мы назначаем те вопросы, ответы на которые нам не нравятся».
Двадцать третьего ноября тысяча девятьсот сорок первого года я перестал быть комбатом. Меня вызвали в штаб армии, назначили командиром полка.
Применяя панфиловскую спираль-пружину, огревая гитлеровцев огневыми пощечинами, мой полк отходил — отходил до поселка и станции Крюково. Там, на Ленинградском шоссе, мы выдержали шестидневный бой и вместе с другими частями Красной Армии, поворачивая историю, погнали врага от Москвы. Об этом можно было бы написать еще одну книгу под заглавием «Ленинградское шоссе».
- Это прекрасно, когда в прекрасной женщине всё прекрасно, включая прекрасно поставленный удар правой
«Если что-то существует вечно — какой смысл в его существовании? Ведь мы начинаем по-настоящему ценить только то, что уже закончилось?»
«Каждый по-своему расплачивается по счетам».
— И тут у меня жидко, и тут страшновато, — говорил Панфилов, показывая на карте. — А сижу здесь и штаб держу, товарищ Момыш-Улы, здесь. Надо бы немного отодвинуть штаб, но тогда, глядишь, и штабы полков чуть отодвинутся. А там и командир батальона стронется, подыщет для себя резиденцию поудобнее. И все будет законно, все по правилам, а… А в окопах поползет шепоток: «Штабы уходят». И глядишь, солдат потерял спокойствие, стойкость.
«Однажды ты понимаешь, что эта женщина — твоя жена. И тогда уже поздно что-то планировать или менять. И я бы на твоём месте хорошенько подумала, — добавила она серьёзно, — хочешь ли ты, чтобы эта девочка стала чьей-то чужой женой».
«Дорого́й мой мальчик, мужчины никогда не собираются жениться. — Тогда каким же образом мужчины становятся женатыми? — спросил Генри, не скрывая сарказма. — Очень просто», — ответила его мать.
«Мы все, от рождения и до смерти, на протяжении всей своей жизни, постоянно делаем выбор».
«Отъезд детей — всегда дело непростое. Какими бы вескими ни были причины, всё равно кажется, что этого можно избежать, что вероятный риск превышает возможную пользу и лучше оставить всё, как есть».
«Неумение посмотреть на проблему с разных сторон обычно влечёт за собой ошибки»
Сгруппировав ударный кулак, немцы рассчитывали одним броском проломить нашу оборону и затем с ходу на танках, грузовиках и мотоциклетах ворваться по Волоколамскому шоссе в Москву. Отброшенные у совхоза Булычево, задержанные в последующие дни на других рубежах, они, зная малые силы противостоящих им на этом участке войск, не хотели верить неудаче. Им казалось: еще усилие, еще бросок — и преграда будет прорвана, откроется дорога на Москву — асфальт Волоколамского шоссе. Наши части, дерущиеся на дороге, отходили. Но назавтра те же полки, те же батальоны вновь вставали на пути врага, вновь вынуждали его вести долгий, затяжной бой.
«Потому что мысли материальны. Каждая фантазия — это целый мир. Каждая мечта — живой мираж. Каждый страх — чудовище…».
«То, что ты видела, — это дыра в реальности. Огромная Пустота, в которую постепенно из мира уходит весь смысл, всё его существование. А вокруг этой дыры постепенно нарастают псевдореальности, потому что мир всё ещё пытается собрать себя обратно, всё ещё пытается зарастить эту рану. Только это не рана. Это гангрена».
«У тебя такая же жизнь, как и у нас, — возразил Ларс. — Не пытайся делать вид, что ты какая-то особенная. Тебе не соскочить, детка. Как бы ты ни пыталась разрушить мир вокруг — изменить его тебе не удастся.
— Его — нет, — неожиданно легко согласилась Элис. — Но я не дам ему изменить себя»