Она никогда его не отпустит...
Я выслушивала ее историю, я записывала ее историю, я видела ее историю во сне, а когда я просыпалась, ее история служила постоянным фоном для моих мыслей. Это было все равно что жить внутри книги.
Решения, принятые глухой ночью, обычно теряют силу при свете дня.
Я знаю как это просиходит! Человек слишком много видит, слишком много думает и слишком мало живет своей жизнью.
Кроме того, те, кого мы иногда называем чудовищами, не всегда ими являются. У некоторых сердце больше, чем у людей, которых я знаю.
В этом мире все пророчества сбываются, даже самые печальные.
По-настоящему влюбляешься только один раз. Потом, если что-то не сработало и ты влюбляешься снова, на самом деле ты влюбляешься в память о том, как это было в первый раз.
Пока смерть не разлучит нас... Только смерть не разлучила их, а связала, и эту связь невозможно разрушить.
Кто-то когда-то сказал, что пережить смерть человека легче, чем его предательство. Поверьте, это звучит странно только до тех пор, пока вас не предадут. Потом все это очень похоже на истину...
Ох уж эти обещания - они как пепел, павшая листва, капли дождя или пыль под ногами - ничего не стоят.
Никогда не ищи злой умысел там, где, скорее всего, имела место обыкновенная глупость.
Когда страну раздирают надвое, она рвётся удивительно причудливыми зигзагами, и трудно предположить, кто окажется на одной стороне, а кто на другой.
Даже если в ком-то течет та же кровь, что у тебя, вовсе не обязательно делиться с ним секретами.
Людям нельзя доверять. Собаки рычат, прежде чем укусить, но люди зачастую улыбаются.
Везде можно чего-то добиться, главное, найти свою нишу.
... я признался самому себе, что в конечном итоге в мире нет ничего важнее искусства, ничто, кроме него, не сделает нас бессмертными, не возвысит душу, не научит и не утешит.
Людей притягивает чужая смерть. И чем страшнее, нелепее, несвоевременнее она, тем неистовее их пляска вокруг трупа.
Когда поддельное более реально, чем настоящее, что истинно?
Пока я росла, учителя и школьный психолог говорили о «настоящей жизни», словно это было нечто отличное от школы. То же происходило и в университете, хоть я и жила самостоятельно в городе с восемью миллионами жителей. Я не понимала этого тогда, не понимаю и сейчас: что это за «настоящая жизнь», если не та, которой ты живешь? С чего вдруг ребенок не такой настоящий, как взрослый?
Оправданно ли убийство, если убитый действительно заслуживает смерти?
Он заслуживает наказания.
Нет ничего более устаревшего, чем вчерашние новости.
Большинство людей озабочено тем, чтобы выжить. У них нет ни времени, ни сил, чтобы бунтовать.
Да блин, что не так-то? Не читаешь — плохо, читаешь — «все это как-то подозрительно». В следующий раз ко мне участковый придет, что ли? И спросит: несовершеннолетний Табашников, вы почему великую русскую литературу читаете в свободное от уроков время? А я ему: «А чо такова?» А он: на уроках изучение Лермонтова санкционировано, а вне школы не санкционировано, неизвестно еще, что вы там наизучаете… Ну и запретите тогда, запрещенка только нас и мотивирует, если чо...
Любители всегда найдутся, ценители останутся.