— Семья — это уважение, любовь, две половинки, всегда вместе, рядом, поддержка и опора. — Он говорил это, а сам смотрел в окно бального зала, за которым можно было видеть стоящую в кругу наших друзей Лесси. — Семья — это когда чувствуешь её настроение и желания. Когда рядом с ней словно в другом мире. Ничего нет важнее. Никого нет важнее. Это когда счастье в одном взгляде и прикосновении, в мыслях о ней. Нельзя насильно заставить человека быть счастливым. Нельзя строить семью только по желанию одного. Это уже не семья, это рабство. Подчинение одного другому.
Помни, если ты услышишь рассказы об отваге и величии, знай, что их почти всегда рассказывает тот, кто наблюдал за битвой со стороны. Тем же из нас, кто держал оружие в руках, хорошо известно, что такие истории лишь покров для ужаса, который происходит на самом деле.
Просто у нас с Йени все через жопу: сначала постель, потом переезд, потом ЗАГС, а вот теперь -свидания.
– Предают друзья, майор… Лучшие! Предают именно друзья… И генерал заговорил. Он слегка взволновался. И слегка тер пальцы о пальцы. Его слова зазвучали. Хотя, по сути, он только повторял и повторял про лучших друзей. Которые нас предают… Почему? А потому что все прочие нас сдают. Приятели сдают… Товарищи сдают… Сослуживцы…
Раньше все было по-другому. Раньше на всех автобусах в Лондоне обязательно работали двое: водитель и кондуктор. Я работал кондуктором: собирал деньги и выдавал билеты. — Он похлопал по своей машинке. — Эта штука всегда была со мной. И автобус бегал быстрее, ведь водителю не надо было тратить время на каждого пассажира. И…
Дядя Гоша. Ведь ты музыкант. Так сказать, эстетически - музыкальное движение души. Правильно я говорю? Я, брат, всё понимаю. Я вашего брата знаю. Культурный ты человек или нет? Ведь у тебя есть деньги. Ты тратишь их не туда. Понимаешь? Они не туда идут! Ты подумай, ведь я для тебя, для твоей же пользы, ведь я тебе только…
– Предают друзья, майор… Лучшие! Предают именно друзья… И генерал заговорил. Он слегка взволновался. И слегка тер пальцы о пальцы. Его слова зазвучали. Хотя, по сути, он только повторял и повторял про лучших друзей. Которые нас предают… Почему? А потому что все прочие нас сдают. Приятели сдают… Товарищи сдают… Сослуживцы…
Я никогда не боялась одиночества в себе. Когда никого не любишь и не ждешь, ты владеешь огромным богатством, имя которому - свобода. Когда никто не может быть достаточно близко для удара в уязвимое место, ты владеешь еще одним сокровищем - безопасностью.
Кичатся деньгами обычно те, у кого понты выше доходов.
-Кофе очень горячий.
-Я тоже.
- вы проснулись? - спросил Игорь.
Интересно, как он это определил? Видимо Алиса открывала глаза со страшным скрежетом.
— Ну, тогда… — задумчиво протянул Фолкнер. — До Чикаго нам ехать ещё около четырёх часов. Завтрак и сборы — это час, максимум — полтора. Знаешь, как мы убьём оставшееся время?
— Сыграем в покер? — глядя на него невинными глазами цвета шоколада, предположила Саманта. Слишком невинными глазами, в глубине которых плясали смешинки.
— Сыграем, но не в покер, — усмехнулся Фолкнер. — И эта игра тебе понравится гораздо больше, обещаю!
Каким же он был дураком, отказавшись от предложения Брайса, мог бы уже целый год быть счастлив. Ну, ничего, найдя свою Саманту, Фолкнер её больше не упустит. Главное теперь — завоевать её любовь, но он это сделает, обязательно сделает. Не может эта встреча быть случайной, судьбы неплохо постаралась, сводя их, и в этот раз от своего шанса на счастье Фолкнер не откажется.
... семья – нечто большое. Единое нерушимое целое.
Фолкнер лежал, прислушиваясь к ровному постукиванию колёс, и вспоминал подробности этого сна. Пруденс, случалось, снилась ему и раньше, и не только в кошмарах, но никогда ещё он так явственно не ощущал её кожу под своими губами, её хрупкое тело под своим, её короткие кудряшки, путающиеся в его пальцах.
СТОП!!!
Короткие кудряшки? Хрупкое тело?
— Знаешь, если моя жена будет лягаться, я не стану с ней спать в одной кровати, даже и со здоровыми ногами.
— А я никогда не женюсь, — ответил Ники. — Ну их, этих девчонок, они все глупые.
Это я почему раньше такой злой был, знаешь? Потому что у меня тебя не было.
— Да, порой трудно верить в божье милосердие. Я знаю. Но ещё труднее жить без веры.
Его голос был уверенным, словно тихий шёпот живящего весеннего дождя; казалось, его слышит не слух, а сердце.
— Знаешь, — молвил дэй мягко, — верить ведь можно и не в богов.
Подобное изречение из уст служителя Пресветлой помогло Таше на миг забыть о плаче.
— А во что? — вместо очередного всхлипа вырвалось у неё.
— В добро. В чудеса. В свет. В хорошее… и в это ты веришь — даже сейчас. Я знаю. Я чувствую.
Она почти затихла.
— Плачь. Плачь за всё, с чем не можешь смириться, за всех, кого потеряла, за всех, с кем рассталась. Плачь… а потом улыбнись. И вспомни, что всё обязательно будет хорошо.
Меня опять подмывало стукнуть Дитриха чем-то тяжелым. Α поскольку из тяжелых предметов, которые я могла поднять, в офисе были только стулья, которые могли развалиться от соприкосновения с твердой головой моего работодателя, тему эту нужно было срочно закрывать. Α еще лучше – менять на что-то, более нейтральное.
Нет, доверия у меня к нему нет. Во всяком случае, до первой зарплаты – точно.
— Исключительно ради конспирации, – неожиданно сказaл Дитрих.
И не успела я ничего спросить, как он поставил свою ношу на подоконник подъездного окна, обнял меня и начал целовать. Пожалуй, это была самая увлекательная конспирация из всех, с которыми мне приходилось столкнуться за сегодня.
Наверное, Дитрих прав,и любопытство – действительно женская движущая сила
Мы играли друг с другом в прятки, только победителей в этой игре не было… И играть становилось все труднее.
Ой, развелось ненормальных, просто жуть!
-Сидеть! – рявкнул Вандерфилд.
Сели мы оба. Листик – на зад, я – на ближайший мешок с отбросами.