«Говорят, что время всегда берёт верх, что оно способно исцелить любую рану. Возможно, однажды я исцелюсь».
«Отныне единственным условием, при котором оставался шанс выпутаться, было не поддаваться панике».
«Всё казалось ему и похожим, и другим, будто он шёл по границе между двумя мирами».
«Татуировки убирают, когда желают отречься, забыть, поставить крест на прошлом. Когда огонь, заставивший вас вытерпеть боль от иголки с чернилами, потухает…»
«Возможно, с течением месяцев и лет его дочь обратится лишь в имя, когда‑то выкрикнутое в сердце гор».
«Нам никогда не показывают то, что хорошо. А вот всякого негатива просто не перечесть. Покушения, постоянные природные катастрофы, потепление климата, социальные кризисы. А ещё политика — вот уж полное дерьмо».
Святость создается любовью. Святые — это те, кого особенно сильно любили.
Совесть и трусость, в сущности, одно и то же. Совесть — это торговая марка трусости.
— Здесь есть тропикариум. Я вам покажу. Там круглый год цветут орхидеи и летают бабочки. Бабочки — отвратительные существа, — с воодушевлением рассказывал он мне, не сбавляя шага. — Это прошедшие стадию куколки гусеницы. Орхидеи — не гусеницы, но они паразиты. Вы не знаете, почему они всем так нравятся?...
Знаменитые орхидеи, с белыми, словно восковыми лепестками и розовыми сердцевинами, густо обжили ветви незнакомых деревьев, а бабочки поражали формами и расцветками.
И я наслаждалась прогулкой и глазела по сторонам, приходя в какой-то детский восторг от мысли, что все это — паразиты и гусеницы. Гусеницы и паразиты!
«Мы всегда сами наносим себе вред, не так ли?»
— Но ты же сценарист. Впиши в сценарий, что ты останешься с нами ещё на несколько дней.
Кен заметил:
— Писатели могут лишь мечтать о такой власти над миром.
«Семейные собрания проводились и по случаю раздачи новых поручений по дому Марджори и мне. На таких собраниях царила показушная демократия. Марджори и мне была уготована честь выбрать задания себе по вкусу из списка, в котором никогда не значилось ничего такого, что бы мы на самом деле хотели делать…»
«У меня никогда не будет детей, но если я вдруг неожиданно и необъяснимо буду проклята материнством, то я торжественно обещаю отвечать на все вопросы своего ребёнка, рассказывать ребёнку всё и не скрывать от ребёнка ни одной неприятной детали».
«Я одержим идеями. Идеи эти стары, как мир, а может быть, даже старше, понимаешь? Возможно, все эти идеи просто носились в воздухе вокруг нас и только ожидали, что они кому‑нибудь придут в голову. Может быть, мы вообще не придумываем идеи, а берём их из другого измерения, чужого сознания».
— Ты знаешь, что я имею в виду. Ты знаешь, что для меня ты всегда будешь самой красивой.
— Всё это он произнёс, будто зачитав написанные мелким шрифтом положения из гарантийного талона или инструкции по компенсации ущерба.
Однако места для „но“ здесь не было. Мамина перекинутая на другую ногу нога начала раскачиваться взад‑вперёд, как дубинка.
Хотя беседы открывались едкими фразами, они каким‑то образом всегда заканчивались как мотивационная речь перед началом нового матча: избитые обещания оставаться разумными перед лицом иррациональности, возобновлённые обязательства выступать единым фронтом, играть как команда.
"Господь наш любит всех своих детей. И, как любящий отец, он прощает. Но лишь при условии истинного раскаяния, настоящего очищения души! А формальное покаяние — это… это все равно, что прикрыть гнойную рану повязкой и оросить духами! Спрятать внешнее безобразие, но не исцелить! Не знаю, многие ли смогли раскаяться хотя бы после приговора и наказания, но точно знаю, что Та Сторона собрала богатую жатву."
Я обещаю слушать тебя, даже когда молчишь....
Думаю, каждый выносит из истории свой урок.
- Ты знаешь, почему народ рассказывает истории? Ведь мы не можем солгать. Как у нас это выходит?
- Потому что любая история - правдивая, если в нее верит сам рассказчик, а детали можно и опустить.
В итоге спать легла с улыбкой и четким пониманием, что жизнь прекрасна, как ни крути, а те, кто думает иначе, просто её не крутили.
Человек существо социальное. Ему нужно плечо рядом. Человеку нужен человек.
Одиночество сводит с ума, заставляет чувствовать себя беспомощным, слабым...
На завтрак всем Котам и Кошкам давали разные специальные заграничные витаминизированные концентраты, от одного вида которых мне становилось худо еще в Германии. Я быстренько смотался к Мите и сказал ему, чтобы он попросил для меня кусок нормального оттаявшего хека, по которому я тосковал уже несколько месяцев. Пилипенко подозрительно посмотрел на Митю и спросил:
— Ты-то откуда знаешь, что Они хека хотят?
— С Мюнхеном согласовано, — не моргнув глазом, ответил Митя.
— Где ж я Им оттаявшего хека сейчас достану? — задумался Пилипенко. Интересно, а свежую осетрину Они жрать будут?..
— Будут! — уверенно сказал Митя. — Только сырую.
Так это он — Пилипенко Иван Афанасьевич — этот ужасный и отвратительный ловец и убивец невинных Собак и Котов, торговец «живым Кошачьим товаром», изготовитель уродливых шапок из шкурок убиенных им несчастных и очень домашних Животных — хозяин самого дорогого и престижного пансиона для иностранных Котов и Собак самого высокого ранга? Это на ЕГО банковский счет Фридрих фон Тифенбах перевел все суммы на мое содержание!
— Иван Афанасьевич! — окликнул его Васька. — А не сдается тебе, что у этого мюнхенского Котяры — рожа вроде знакомая, а?
— Ты говори, да не заговаривайся! Я сейчас возглавляю коммерческое предприятие мирового уровня. А гроши за этого Котяру плотют, как за прынца! И ежели ты его хоть словом обидишь, я из тебя душу выну и без порток выкину. А на твое место любого генерала-отставника возьму, и он за те бабки, которые я тебе сейчас плачу, — будет мне служить, как Иосифу Виссарионовичу Сталину!