— Если бы я знал, какой вы прожорливый, ни за что бы с вами не связался. За неделю вы сжевали годовой запас печенья и опустошили морозильную камеру.
— А что я ел такого замороженного? — удивился тот.
— Замороженного ничего. Кур для вас Майя жарила загодя.
На лице старшего лейтенанта расцвела улыбка.
— Она ждет меня вечерами… Так я и знал.
— Не раскатывайте губы, она вас просто жалеет. Как все женщины, Майя страшно жалостливая. Недавно смотрела фильм про любовь… Плакала.
— Наверное, там играл этот… Кевин Костнер, — предположил Стас. — Не пытайтесь преуменьшить мое значение в жизни вашей помощницы.
Что наша армия всегда делала хорошо — так это воспитывала офицерский состав в духе уважения к женщине, жене и матери. Хотя… В Сильвестре, кажется, с рождения сидела зараза джентльментства. Когда сам Стас подкатывался к бабам, хотел проявить вежливость, они сразу заявляли, что он грубый льстец и отпихивали его ручкой.
— Сильвестр Семенович! — крикнула Майя, отворив дверь и увидев за ней Стаса Половцева. — К вам милиция пришла.
Гость ввалился в коридор и привычно потоптался на мокрой тряпке, расстеленной возле порога.
— Почему только к Сильвестру? К вам она тоже пришла, — ворчливо возразил он. — И хороши же вы! Даже не поздоровались, не кивнули, не улыбнулись старому знакомому…
— Вам улыбнешься, старший лейтенант, вы начнете к зубам придираться, — пробурчала Майя, прислушиваясь, не идет ли босс.
Стас вздохнул. Другой бы он ответил, так ответил. Но перед этой терял всю свою злость. Глаза зеленые, нос вздернут, словно кто‑то щелкнул по нему снизу, родинка над верхней губой — маленькая, шоколадная и наглая, будто специально нарисованная, чтобы его обезоружить. Про таких девчонок говорят — «свой парень», до тех пор пока они не вырастают, не хорошеют и не начинают пить вашу кровь.
А потом ты вдруг понимаешь: не станет его - и тебя тоже не станет. Вся твоя жизнь, всё счастье и будущее в одном человеке, и нет никого дороже и ближе. Страшно не умереть, а жить без него.
Борис Натанович Стругацкий, чьим учеником я имею честь себя считать, говорил: «Как бы плохо вы ни написали вашу повесть, у вас обязательно найдутся читатели, тысячи читателей, которые сочтут её шедевром… Как бы хорошо вы ни написали свою повесть, обязательно найдутся читатели, и это будут тысячи читателей, которые сочтут ее чистым барахлом».
— Не геройствуй, — сказала она тихо, опустив голову.
— Я уже понял, что это семейное приветствие.
— Это семейное требование.
— Мы ведь договаривались не давить.
— Я не давлю. Я прошу.
Лиара, стоявшая рядом, кивнула.
— Мы обе просим.
— Отлично. Теперь я чувствую себя не командиром батальона, а казённым имуществом с двумя ответственными кладовщицами.
Ночь прошла спокойно, никто не приходил и отравить не пытался. Мы с Дамианом, изменив облик, несколько часов носились по лесу. Нашли полянку с ягодами, и сидели, любовались на звёзды. Аромат просто сводил с ума. Поэтому всё-таки стали людьми и съели всё, что нашли, ни ягодки не оставили. Очень романтично провели время. А что ещё делать ночью с любимым, конечно жрать.
Вдруг оказалось, что есть простые и самые дешевые продукты в своей маленькой квартирке и ни от кого при этом не зависеть, намного вкуснее, чем давиться лобстерами и устрицами в поганой компании.
А бабушка любила повторять : дай Бог всё самой уметь, но не дай Бог всё самой делать.
Но когда император сказал, что древние княжеские роды не должны жить за границей, а вдруг выяснилось, что у датской принцессы сильная аллергия на Россию, то и императрица сменила гнев на милость.
Иногда любовь настолько больная, что разрушает отношения и уничтожает людей.
Когда люди говорят, что детали им неизвестны, чаще всего это означает, что им известны не только детали, но и детали от этих деталей.
Дареному коню в зубы не смотрят, а ворованному - тем более.
—Творец не дает испытаний сверх сил, — Иногда то, что мы считаем испытанием, на самом деле — дар. Но не все способны это понять, оттого многие падают еще в начале пути. И потом не могут различить разницу между благословением и проклятием.
Где-то в глубине собора мерцали огоньки свечей. Тишина здесь была особенной, давящей на уши. Молчаливые люди смиренно молились у ликов святых, выпрашивая у Творца милость. Вот и я пришла просить… А кто-нибудь хоть раз приходил в храм, чтобы поделиться радостью, поблагодарить Отца нашего? Или мы вспоминаем о Нем, лишь когда нам требуется его помощь?
Тоска и боль никуда не делись ... Просто… теперь я отношусь к этому как к зеркальцу и блеску для губ — всегда под рукой, но не тянут на дно.
"У каждого он свой, путь этот жизненный, говорил отец Андрей, а направления два – к богу или диаволу. Но каждый непременно сам свой выбор делает."
Нет хорошего способа совершить что-то ужасное. Нет хорошего способа сообщить кому-то плохие новости. Это тяжело. Это причиняет боль. Правильных слов никогда не находится, потому что их просто не существует.
Все нужно выгребать. Враги должны остаться с голой жопой, — внезапно заявил Песец. — Он точно враг: посмотри на его рожу».
Страшнее живых никого нет, — усмехнулась я. — Мёртвые хотя бы не кусаются.
Чистая репутация обычно означает грязную работу чужими руками.
Боль причиняют и сапоги не по размеру. Это не делает их судьбой.
Иногда принять помощь — не значит проиграть войну.
У жизни весьма сложное чувство юмора и, если мы не смеёмся — это наши проблемы.
Собственное одиночество в полном объёме ощущается не в в тишине пустой комнаты, а среди многолюдной толпы.