Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.
Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.
Так просто, если любят в ответ. Так сложно, если отвечают молчанием.
Да, невозможно спасти всех! Но если спасти хоть одного, то этих неспасённых уже меньше, а счастливых – больше. Только не на одного, а на двух… Это не только для спасённого хорошо! Для тебя это, получается, тоже счастье!
— Знаешь, – начала она, повернув голову в сторону, – это не самое подходящее место, чтобы пялиться на мою задницу. Двое молящихся посмотрели на нее, потом на меня и снова погрузились в молитву. Да уж, помолитесь за нас.
До тех пор, пока мы отвергаем себя и причиняем вред нашим телам и уму, нет смысла говорить о любви и принятии других.
Выходит, я помогаю времени узнать, что оно такое, точно так же, как время знает, чем стану я.
...«Подкачать мышцы» к пляжному сезону или «посидеть на диете» после праздников - это не ЗОЖ, а скорее попытка вписаться в современные стандарты красоты...
- Женюсь! - мрачно заявил мужчина.
Даже дыхание перехватило, но в меня явно вселился неуправляемый дух противоречия - удивлённо приподняла брови и спросила:
- А это угроза или обещание?
Всю жизнь меня раздражала Уля. И кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду искренне переживать за ее судьбу.
Если человек хочет изменить мир, сначала он должен понять его.
Припомнила последнюю выданную стипендию, собственно рисунок на бумажных деньгах и задумчиво выдала:
— Вы лицо с дензнака.
«А больше всего меня бесит… Ай да ладно, больше всего меня бесит ВСЁ!»
- Конечна только смерть, а пока мы живём, то пишем свою историю жизни.
Семья на то и нужна, чтобы поддержать тебя в трудный момент.
Развод — это травма. Даже без скандалов и интриг. Это травма для всех хотя бы потому, что десять лет жизни — не пустой звук.
Все мы рано или поздно становимся пациентами и хотим быть уверенными в том, что нас услышат и что врач уважительно отнесётся к подробностям нашей личной жизни.
Иногда мне кажется, что если Дана не выдержит и уйдёт от мужа, Эд умрет в первые же сутки от переизбытка собственной желчи, которую ему не будет куда сливать.
В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.
Вот те на! Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение нашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь...
— А ты что думала? – спросил я. – Что без тебя я опустился и иду ко дну? Она прикрыла глаза. Ее щеки пылали. — Мне не нужно было приезжать. Тэйт была уверена, что ты тут чуть ли не кокаин с задниц проституток нюхаешь каждый день. Она меня уломала.
Когда нужен острый нож, его нигде не найти.
– Такова большая часть моей работы. Мелочи. Разговоры и сплетни. Вот в чём я чертовски хороша. – Вышло достаточно уверенно, но самой Вере показалось неискренним.
Когда кто-то уходит из твоей жизни, то не должен возвращаться, чтобы исчезнуть снова.
Оу, а я и забыла. Ну, мы ведьмы такие — отомстим и забудем, а потом снова отомстим и снова забудем…
Настроение резко упало, даже показалось, что услышала его удар об пол.
— Нет, жизнь бесценна, — мотнул головой тег, возвращаясь к своим бинтам. — В смысле, не стоит она ни хрена.