Вопрос: что делают в аду?
Ответ: мучаются.
Вопрос: кто мучается в аду?
Ответ: все.
Все.
Когда вы мучаетесь, это уже ад.
Он в вас.
У Нэнси острота проделывала мгновенный путь от ума до языка – и к черту последствия.
Я боюсь смотреть в зеркало. Я постоянно повторяю себе: не может быть, чтобы я был так счастлив. Я болен. У меня бред. Я сошел с ума и грежу наяву, не подозревая об этом.
— Отложенное правосудие есть отсутствие всякого правосудия.
«Внешность — это ещё не все», но, на мой взгляд, она тоже играет немалую роль.
– Мы все умрем!
– Спасибо. А можно исключить меня из списка жертв? Лично вы можете делать что угодно, а я не мечтаю о безвременной кончине.
Монстры, козлы отпущения... Ангелы и демоны, рай и ад, Бог, мораль, язык и закон... Все это метафоры. Гать, чтобы ходить по местам, слишком топким для людей, слишком холодным, чтобы жить там без помощи выдумок. Мы зашифровываем наши надежды, страхи и чаяния, а потом строим на основании этого шифра общество. А потом забываем, что это всего лишь код, и воспринимаем его как факт. Действуем так, будто Вселенной на него не насрать
Командоры всегда так серьезны, что сами себе в зеркале не улыбаются.
Знаешь, какие планы Арей недавно строил? Взять и объявить конец света. Чтоб и ученые все о нем твердили, и по всем вычислениям бы каюк выходил. В такое-то время, в такой-то день. Даже секунду бы и ту назвали. Лопухоиды-то точность любят. Откуда им знать, что нет ничего менее точного, чем точность?
Эссиорх заинтересовался. В Прозрачных Сферах обожают разговоры об апокалипсисе.
— А почему конец света-то? Какая мотивировка? — быстро спросил он.
— А не все равно? Да любая мало-мальски убедительная. Ну там комета прилетит, вспышка на солнце, черная дыра где-нибудь продырявилась, ледник ползет или что-нибудь в этом духе. И внушить лопухоидам, что спастись можно только в одном месте — в огромной подземной пещере с экранирую, щими стенами, где, как ни крути, поместится всего миллион человек и ни одним больше. А остальным кранты — стопудово. Хоть витаминки пей, хоть про-тивогаз надевай.
— Занятно... А поверили бы?
— Как миленькие. Науку-то Кводнон не просто так изобретал. Рычаг-то нужен — на мозги давить. Началась бы жуткая давка, интриги, грызня, резня! Деньги, армии, территории, полезные ископаемые — все утратило бы силу в один день. В объявленный час вся дрянь, что есть на планете, сбилась бы в эту пещеру. Детей бы убивали, женщин. За каждое место глотку готовы были бы перегрызть. Топтали бы друг друга, как тараканы, резали и пыхтели, пыхтели, пыхтели...
— Мне уже страшно. А дальше? — спросил Эссиорх.
— А дальше — раз! — у пещеры открывается потайное дно, и весь этот миллион без исключения проваливается в Тартар. — Голос у Улиты стал жестким.
— А конца света, разумеется, не было бы? — подсказал Эссиорх.
— Ясное дело! Отменился бы в последний миг — и всё. Это уже дело техники, как все обосновать для оставшихся. Ну там тыры-пыры — просчитались маленько. Зато остальная бы планетка мало-мальски почище бы стала. Хотя бы на годик.
Людка уверяла, что революция победила потому, что большевики знали все проходные дворы как свои пять пальцев.
Ему захотелось увидеть ее глаза, он надеялся найти в них избавление. Но в них была только смерть.
«Если существу не дадены мозги, то возраст это не исправит.»
Ну и пусть! К чему терзаться размышлениями, когда можно жить здесь и сейчас? Плавиться в его руках и лишь из чистого упрямства отрицать очевидное. И злиться, что Ррорк ещё способен на дурацкие вопросы, когда я даже дышу с перебоями.
Я вздохнула и начала собираться на ужин, распаковывая вещи и разбирая платья, старалась сосредоточиться на чем-то другом. Дождь почти прекратился, а за окном мелькали поля, леса, маленькие станции, мимо которых мы проносились в вечернем сумраке. Я мечтала, чтобы и моя жизнь могла так же быстро промчаться мимо всех этих решений, обязательств и правил
Какому психологу понравится практически здоровый и без каких - либо житейских проблем пациент?
По мере роста аудитории я все больше укреплялась в мысли: когда-нибудь людям это должно надоесть. Когда-нибудь все это закончится, и наша жизнь опять станет нормальной. Тогда мне было невдомек, что нормальная жизнь – роскошь, которую мы оставили далеко позади.
Для замка в облаках не бывает архитектурных норм.
Я не пытаюсь разгадать Кая, но мое желание прикоснуться к нему только растет. Я чувствую себя той девчонкой из сериала, которая не может сказать «нет», зная, что близость разобьет ее сердце. Чувствую себя мотыльком, летящим на огонь – знаю, что сгорю, но хочу ощутить, как это будет – больно и сладко. Даже просто выдержать на себе его взгляд так же опасно, как провести языком по лезвию острой бритвы. И так же манит. Хочется сделать это еще раз – даже зная о том, что во рту появится привкус крови, жалящий, металлический.
– Ты слышал об одном мальчике, который врал? – ехидно поинтересовалась мачеха. – У него от этого вранья достоинство уменьшалось!
Громов поморщился и удобнее взял телефон.
– Вообще-то, у него нос вырастал…
Мало-помалу время шло, мерещилась зима, из-за отсутствия площадки для любви, а проще говоря, квартиры, встречаться стало все сложнее, чувства стали угасать. Раф кормил ее мороженым и мечтами о Сочи, но Олеська начала подмерзать. Очевидно, что десерта не хватало. Нужны были основательные горячие блюда.
Все это время Эмма разговаривала с Миллардом, заставляя его отвечать на вопросы и не позволяя ему погрузиться в забытье.
— Миллард! Кто у нас премьер-министр?
— Уинстон Черчилль, — отвечал он. — У тебя что, совсем крыша поехала?
— Столица Бирмы?
— О Господи, понятия не имею. Рангун.
— Отлично! Когда у тебя день рождения?
— Да прекрати ты орать и дай мне спокойно истечь кровью!
И почему так бывает: кто-то, преодолевая вместе все трудности, любит всю жизнь, до финишной прямой; а у кого-то чувства вдребезги почти на самом старте.
Намеки – не мужской конек. Только прямой текст. Не больше трех слов в предложении. Который для достоверности результата стоит повторить несколько раз.
«Он что тут делает? — подняла голову заинтересованность, едва Марина увидела водителя. — Его дом в другой стороне»
Ночь продолжалась в саду, вдалеке скрипела тележка Жачева — по этому скрипящему признаку все мелкие жители города хорошо знали, что сливочного масла нет, ибо Жачев всегда смазывал свою повозку именно сливочным маслом, получаемым в свертках от достаточных лиц; он нарочно стравлял продукт, чтобы лишняя сила не прибавлялась в буржуазное тело, а сам не желал питаться этим зажиточным веществом.