«как лучше» не бывает. Это мы так хотим. Мы думаем, что знаем, и ошибаемся в девяноста девяти процентах. Мы можем знать только «как лучше» для нас, и все. И точка.
Нужно уметь уходить. Особенно из тех мест, где вас не ценят по достоинству. И от людей, которые лицемерят вам в лицо.
Теперь, пока жив этот маленький комочек, она будет жить тоже. Её не коснутся ни яд, ни проклятие, ни время. Её не посмеет поранить ни одно смертоносное заклятие. Не тронет ни зверь, ни птица, ни кровожадная никса. Её не коснутся болезни. Не тронет со временем старость. Она будет молодой и полной сил ровно тысячу лет. Пока, наконец, не наступит черёд кого-то другого хранить этот бесценный дар, доставшийся ей совершенно случайно.
Она не умрёт больше, как он когда-то боялся. Она останется такой же прекрасной, как сейчас. Она сможет всё, что только захочет. Ей подчинится любая стихия. Ей станут покорны моря и океаны, вулканы и лавы, грозы и ураганы, солнце и ветер, дожди и лесные твари. Всё живое отныне будет чуять в ней нечто волшебное. Нечто странное, притягательное и неприкосновенное. Мир непременно узнает её, как только она почтит его своим присутствием, и сбережёт любой ценой своё новое Сердце.
Любовь всегда плохо заканчивается. В конце обязательно кто-нибудь умирает
– Утром мама уедет! – Ты в это веришь? – с изрядной долей скепсиса уточнил Доар. – Нет, но говорят, если повторить желание десять раз, то оно обязательно сбудется.
...но как левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим одним себя поддерживал и на всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: «Ай люли — се тре жули».
- Папа! - Лиззи сползает рук милорда.
- Слушаю тебя, дочь! - торжественно говорит милорд.
- Ты - всё испортил!
- Ты должен опуститься на колено, как принц! Аби должна быть в розовом платье.
- Розовом? - уточнил милорд, слушая очень внимательно.
- Да! Во дворце. Ну, или хотя бы в нашем саду. Не в грязном подземелье!
- Думаю, ты права Лиззи.
в умелых руках батистовый платочек - смертельное оружие.
Сочувствуют не тем, кто матерится, а тем, кто размазывает по щечкам слезки. Точно знаю.
равнодушие – один из лучших инструментов охмурения...
Знаю, на свете есть зло, и было всегда. Но чтобы это объяснить, вовсе не обязательно верить в Сатану или демонов. Люди способны творить зло и своими собственными руками.
Не забывай о вас с Чарли. Береги то, что у вас есть. Сохраняй равновесие: ты и Чарли, твоя работа, твои дети, все, что ты любишь. Не принимай все, что ты любишь в своей жизни, как само собой разумеющеся,и у тебя все получится.
«Заодно Аммалат-бек у Бестужева формулирует суть русской имперской политики: «Не русская храбрость, а русское великодушие победило меня. Не раб я, а товарищ их».
-Почему ты не можешь жить нормальной жизнью и не влипать в неприятности? Забавно . Максу, видимо, личность библиотекаря была известна. -Вообще, они сами со мной познакомились. Не могла же я убежать от них с дикими воплями "Изыди, нечистая сила! Не тронь меня !"? Мне там еще книги брать по учебе ...
На самом деле вся Финляндия – это пять миллионов лесорубов, вышедших из чащи и мечтающих туда вернуться, да горстка заносчивых шведов.
– Дядь Федь, а почему вы лицо всё время мордой называете?
– А какая разница? – рассмеялся водитель.
– Ну как же, морда у животных, а у…
– Ой, Миха, – перебил он меня, – брось ты эту демагогию. Вот как раз у животных и есть лицо, потому как они не умеют ни хитрить, ни врать. А у человека настоящая морда. Сам врёт, а рассуждает о честности, сам взятку берёт, а говорит о коррупции, сам только и ждёт, где бы что стырить, а громче всех кричит: вор должен сидеть в тюрьме. Какие тут лица? Морды. Одни морды вокруг.
Нормальный мужчина. А нормальный мужчина в этом безумном мире – ненормальная редкость.
— Тебе нужно больше есть, – сказал я, выпуская ее. Джульетта сверкнула на меня глазами. — Я бы ела, если бы ты перестал держать меня на этой диете, состоящей из одного только Джекса! – Она махнула рукой. – Сходи в душ. А я сделаю сэндвичи. И попкорн.
Еще не в полной мере сумела раскрыть роль любви в своей жизни и, вероятно, это была какая-то болезнь, потому что все ее знакомые рано или поздно заговаривали о том, как важно выйти замуж, завести детей, стряпать, смотреть рядом с кем-то телевизор, ходить в театр, путешествовать, приносить, возвращаясь с работы, гостинчики, и снова беременеть, растить детей, притворяться, что не замечаешь маленьких измен мужа или жены, твердить, что дети- единственный смысл жизни, думать о том, что приготовить им на ужин, кем они станут в будущем, каково им придется в школе, на службе, в жизни.
Добро пожаловать, это, мать ее, жизнь. Пятьдесят лет — это пустяк. Я вспоминаю себя в пятьдесят и думаю: какого хера я так волновался?
«Жизнь всех нас, писателей, опередила, все Букеры-Нобели получила. Ты сюжет придумываешь, а жизнь на ту же тему – тысячи, и только остается записывать за ней: изобретательной, страшно изобретательной, иногда – просто страшной.»
Перефразируя профессора Преображенского, кризис, как и разруха, часто существует у нас в голове.
Научившись видеть, человек обнаруживает, что он в мире - один, и у него ничего, кроме глупости, нет.
– А я водку не пью, – тоном примерной школьницы произнесла я и чуть ли ручки на коленках не сложила, но, дождавшись насмешливого взгляда от Никуси и удивлённого от Макса, уточнила, – поэтому можно мне коньяк?
На сегодняшний день, как мне кажется, из известных отечественных литераторов без алкоголя обходится только Виктор Пелевин. Хотя… мы с ним не виделись лет тринадцать. Кто знает? Всё может быть…