Страх – это древний метод манипуляции. Ни для кого не секрет, что на этом извечном принципе строится мировое управление обществом. Запуганный человек – как пластичный кусок глины. Лепи все, что хочешь, и он примет любую выбранную создателем форму.
Легче поверить в сильного человека, чем в слабого Бога.
Жизнь не часто дает нам второй шанс. Но если уж тебе повезло и появилась возможность прожить жизнь заново - стоит прожить ее так, чтобы не сожалеть ни о чем.
Лучше всего разрозненный коллектив объединяет наличие общего врага. Шутка «против кого дружим?» — не то чтобы шутка.
Если врага под рукой не имеется, можно использовать совместный досуг. Коллективная попойка, скажем. Посещение игорного дома. Вечер в кабаре… Хизер сумрачно уставилась на список, постукивая пером по бумаге. Пункты получились довольно однообразными — и как-то не очень соответствовали требованиям педагогической практики.
В игорный дом студентов, конечно, не поведешь. Но можно ведь… Куда? В музей? На концерт духовых инструментов? На исповедь?
Черт.
Все приемлемые варианты были чудовищно скучны. Все интересные варианты были неприемлемы.
Да как люди вообще с молодежью работают?!
— Да, Али, — тут же весело влез Свэн, — расскажите лучше про ваш дивный наряд. Это новая мода Второго континента?— Ага, — беззастенчиво соврала девчонка. — Вся женщина там так ходить. Мну еще скромен.— Отчего же тогда Марина Владимировна отстала от моды?— Марина вообще древность.Я поперхнулась вином, которым пыталась запить застрявший в горле кусок мяса, которым поперхнулась после замечания Свэна. Тавтология в действии.— Ну, — с наслаждением изучая мое декольте, протянул дракон, — для древности она неплохо сохранилась
…и тогда создали Боги женщину. Зверек получился злобный, но на редкость забавный.
жизнь похожа на продажную девку, что заманивает путников в придорожной таверне. Обещает наслаждение и небеса, а на деле отдает лишь потасканное тело, да еще и спрашивает за это плату. Да и продается всякому, кто сильнее или у кого кошель толще. И нет никакой любви в этой шлюхе – жизни.
Одно дело знать, другое — слышать печальную правду от постороннего человека, высказанную в грубой, хамской форме.
Говорят, на правду не обижаются.
— Как у вас дела? — весело расспрашивал его один из торговых гостей, невысокий и лысый, — видимо, это и был Фасти. — Еще не выбрали себе конунга?
— Да зачем нам конунг? — Велем улыбнулся. — Мы и сами как-нибудь. Сестру мою позапрошлой осенью замуж выдали в Дубовик — теперь там у нас родня, от нас поклонитесь, вас и приютят.
— А у тебя много сестер осталось?
— В девках три.
— Значит, хватит еще на три города, — посчитал Фасти. — А когда кончатся сестры, как же мы поедем дальше?
— Вот с этим. — Велем показал на меч у пояса варяга. — Говорят, этим ключом все двери отпираются.
Дом – это не стены, а люди, которые в нём живут.
Революции происходят для всех, но не для каждого.
Когда узнаешь о самоубийстве, по крайней мере в одном можешь быть точно уверен: человек, его совершивший, знал, что не является полезным членом общества.
Правды не защитишь, когда прячешь ее от других.
Обыкновенный человек ждет хорошего или дурного извне, а мыслящий - от самого себя.
— Что вы там высматриваете?!
— Пламя и разверзшуюся землю, — соизволила, наконец, ответить я. — Говорят, грешники попадают в ад за ложь.
— Я устал еще до того, как кинулся бежать. — Для плохого бега нет оправданий.
Живой человек не монумент, не памятник. Ему ведомы и минуты отчаяния, и черные дни тоски. И ощущение предела своих сил, и чувство безнадежности… И отчаяние было безмерным, и тоска невыносимой. Все это останется в памяти человеческой, останется на блокадных весах, но на другой чаше были минуты самоотвержения, три года нечеловеческого труда, часы побежденного страха и затухавшая в одном, но не угасавшая в других и потому вновь возрождавшаяся в ослабевших убежденность – Город отдать нельзя. Потому и выстояли, что сумма мужества, не одного, не героев, не избранных, а мужество, жившее во всех, перевесило и слабость, и боль, и отчаяние, не миновавшие никого.
Боги не расплачиваются ща были поступки, Персей. Платят смертные. Боги, как и столбняк мира сего, используют для своих замыслов тех, чьи голоса недостаточно громки, чтобы постоять за себя. Женщины. Слабые. Нежеланные. И никто не вступается за тех, кто больше всего в этом нуждается. С чего бы кому-то это делать? Вступаться за другого – значит рисковать потерять что-то самому. А человек не может заглянуть в толщу воды сквозь свое отражение
Ніби зло — це такий птах, як стерв'ятник, чи що, — і він летить геть, щойно злочинця, на якому він сидів, заарештовано.
– Вы когда-нибудь слышали о деле чайного отравителя?
– Нет.
– Это английский мальчик по имени Грэм Янг. В четырнадцать лет он начал отравлять своих домочадцев. Мачеху, отца, сестру. В конце концов за убийство матери его упекли за решетку. А после того как выпустили через несколько лет, он взялся за старое – продолжал травить людей. Когда его спросили, зачем он это делает, Янг ответил – просто так, потехи ради. И славы тоже. Он был не совсем обычным человеком.
– Просто социопат, – заметила Джейн.
– Прекрасное слово, утешает. Достаточно поставить психиатрический диагноз – и непостижимое тут же становится ясным. Но деяния порой бывают столь ужасными, что объяснить их нельзя. Даже постичь невозможно.
А н я. Шучу. А ты хороший и у тебя все серьезно. Но потом ты мне за это отомстишь. Т а г и р. За что? А н я. За то, что я стану подержанной машиной. Даже если ты сам ее подержал.
Я хочу, чтобы он понял: нас «таких, как раньше» не существует. Вернуть некому и некого. Есть я — другая. Есть он — другой. Есть ты. И есть жизнь. Если он хочет войти — пусть стоит у двери и учится стучаться. Долго. Без гарантий.
Как говорится, истцы и ответчики выигрывают и проигрывают, а адвокаты выигрывают всегда.
-Ники, за последние сто лет только один царь не жил с балериной. Знаешь кто?-он шутливости ткнул пальцем в грудь:- Это я. Не повторяй моих ошибок.
Если бы только Мэдж смогла понять то, что поняла Нор: что мечта о любви, которую описывает в детских сказках, обречена навсегда остаться лишь мечтой. Волшебные сказки - ужасные, уродливые плоды человеческой истории. Нор, как и сама Рона, предпочитала мифы Древней Греции. Они, по крайней мере, и должны быть трагичными.