Ухмыльнулась лягушка, речи такие слушая. Неглупая она была, поняла, что не со зла богатырь околесицу несет, а исключительно по скудоумию своему… скорее всего врожденному.
Сломленные люди и впрямь чуют друг друга, точно радары.
Мы другая формация. Точнее, вы другая формация! И нам до вас как до луны. Но все-таки мы прожили жизнь. Не совсем ту, о которой мечтали, – с ошибками, провалами, промахами. С упущениями, просчетами и грехами. И мы поплатились за это – так же, как за свои спесь, самоуверенность и гордыню. Все так. Но это была наша жизнь. Единственная и неповторимая. И мы, уж поверь, не делали подлостей. Мы бывали смешны, нелепы, бестолковы. Мы ощущали себя неудачниками – почти всегда. А если уж нам везло, то точно знали, что это случайность. И всегда, почти каждую минуту ощущали страх и волнение – настолько были не уверены в себе.
– Не знаю, смогу ли я быть тебе братом, Ева.
– Почему? – растерялась она.
– Потому что мы не одной религии.
– Разве евреи и католики не могут быть братьями и сестрами?
Анджело затих, обдумывая вопрос.
– Не знаю, – признался он наконец.
– А я думаю, что могут, – заявила Ева решительно. – Вот папа и дядя Августо – братья, но они не соглашаются по куче вопросов.
– Ладно. Тогда мы будем соглашаться во всем остальном, – сказал Анджело серьезно. – Чтобы… уравновесить.
Ева кивнула с такой же торжественностью.
Запомни, распечатай и повесь на дверь квартиры с внутренней стороны. Каждый водитель выехал на дорогу, чтобы тебя убить. Каждый пешеход вышел из дома, чтобы покончить с собой у тебя под колесами. Кругом — идиоты, которые не знают правил. Дорога — это война. На войне выживают не храбрые, а умные и осторожные. Если ты это запомнишь, может быть, тоже выживешь.
Я хорошо тебя знаю. Гордости в тебе вагон. Страдать, сожалеть будешь, но мне не покажешь.
Когда на закате мы бродили по кромке прибоя, держась за руки, хотелось, чтобы так было всегда. Каждый вечер, много-много лет подряд. Но я понимала, что особую остроту счастью придает его конечность. Останься мы здесь жить, эти вечерние прогулки превратились бы в рутину. А так каждый день из этих двух недель был как жемчужина в ожерелье. И как же не хотелось уезжать!
Во что влюбился, то и целуй.
Не стоит недооценивать важность работы в команде. Она предоставляет массу возможностей свалить вину на другого.
Как бывший медик предупреждаю: молчание опасно для вашего здоровья.
Но главное-то, главное! Подковать-то блоху подковали, но, как оказалось, этого делать не следовало. Потому что подкованная блоха перестала танцевать. Подкована — высший класс, а что-то не вытанцовывается.
– Если вы такая умная, то почему же вы такая бедная?
– Да у меня ещё и совесть есть.
Этот пример убедительно показывает, какую замечательную роль в астрономии (так же как и в других науках о природе) играет наблюдательная селекция
Наконец-то мы добрались до сути <...> Корень разногласий — в религии, как бы это ни прикрывали.
Быть милосердным всегда непросто, особенно, когда затронуты личные чувства, самолюбие и гордость.
I wouldn’t be telling you these things, Army secrets in a way, if there were any chance of your passing them on. But there’s no risk, since in an hour from now, less than that I should say, you won’t be alive. - Nero Wolfe
Мы, родовитые аристократки, вышколенные учителями хороших манер, выдрессированные, как ручные химеры, лишаем себя стольких маленьких радостей, известных обычным людям!
Именно ревность... - самая безысходная тюрьма на свете. Ибо в эту тюрьму узник заключает себя сам. Никто не загоняет его туда. Он сам входит в свою камеру-одиночку, сам запирается, а ключ выкидывает через прутья решетки. И о том, что он там, не знает ни одна живая душа. Разумеется, если б он решился, то мог бы выйти оттуда в любую секунду. Ведь тюрьма эта находится в самой глубине его сердца. Но решиться-то он и не может: сердце затвердело, как камень. Вот что это такое – настоящая ревность.
— Странно, что мы считаем, что на деревьях должны быть листья, потому что полгода они стоят совершенно голые.
Или ее неправильно поймут? Или, что еще хуже, поймут правильно?
Я слушал, как они тихо разговаривали. Про Римку и Володьку, про то, что на той неделе обещали похолодание, а какой-то старик отдал концы. За забором загудела машина. Донеслись крики из очереди. В этом городе все намеревались жить вечно.
-Тебе не за что извиняться,-перебил он.-Ну как это?Ты-мой друг,а дружба-понятие двустороннее.-Рад это слышать.Но ты женщина.И тебе многое прощается по природе.Ты не можешь по-другому.Ты-эмоция,ты настоящая.Тебе хотелось поговорить, ты говорила.Когда тебе было так легко и уютно?Чтоб вот так на все темы,без тормозов?-Э,-я задумалась,-не помню.-Так вот и не стоит за это просить прощения.Никогда.Ни перед кем.Ты-женщина.И этим все сказано.
Предрассветное время называют еще часом смерти. Так говорит статистика. Так утверждают физиологи. А еще в этот час страх, наконец, прорывается — надсадным криком, воем, почти звериным, переходящим в хрип.
«Быть счастливым очень просто, Майкл. И совсем не страшно. Стоит только захотеть…».
Куда там, я же существо второго сорта, обычный человек. Наверняка сейчас десять раз руку с мылом вымоет, чтобы и тени воспоминания на коже не осталось.