«Господин Миньон уже заявляет, что отец Барре — святой, и оба при жизни канонизируют друг друга, не удосужась выслушать мнение вышестоящих инстанций».
— А что же мне теперь со всем этим делать?
— Управлять, конечно же, — Аданиэль сел в кресло, взял недопитый кофе и с наслаждением втянул терпкий аромат напитка. — Зачем же еще нужны управляющие.
— Когда наши будут начинать первый полёт на Луну, то перед стартом, около ракеты будет, конечно, митинг. Экипаж ракеты возьмёт на себя обязательство: экономить горючее, перекрыть в полёте максимальную космическую скорость, не останавливать межпланетного корабля для ремонта в пути, а на Луне совершить посадку только на «хорошо» и на «отлично». Из трёх членов экипажа один будет политрук. В пути он будет непрерывно вести среди пилота и штурмана массово-разъяснительную работу о пользе космических рейсов и требовать заметок в стенгазету.
Нет, нет никакой истинной силы; есть лишь разные степени слабости...
Она состояла из кожи, костей и любопытства.
Этот мир был рассеян, а Пнину приходилось наводить в нем порядок. Его жизнь была постоянной войной с неодушевленными предметами, которые разваливались или нападали на него, или отказывались служить, или назло ему терялись, как только попадали в сферу его бытия. У него были на редкость неловкие руки; но так как он мгновенно мог изготовить однозвучную свистульку из горохового стручка, пустить плоский камень так, чтобы он раз десять подскочил по глади пруда, изобразить, сложив пальцы, силуэт кролика на стене (притом с моргающим глазом), и проделать множество других домашних трюков, которые у русских всегда наготове, то он верил, что наделен значительными прикладными и техническими способностями. Всякими изобретениями и он увлекался с каким-то ослепленным, суеверным восторгом. Электрические приспособления приводили его в восхищенье. Пластики сводили его с ума. Он не мог надивиться на змеевидную застежку. Но благоговейно включенные им в сеть часы, случалось, запутывали его утра после ночной грозы, парализовавшей местную электростанцию. Оправа его очков, бывало, раскалывалась на переносице, и он оставался с двумя одинаковыми половинками, нерешительно пытаясь соединить их, надеясь, должно быть, на какое-нибудь чудо органического восстановления, которое придет к нему на помощь. Иногда в кошмарную минуту спешки и отчаяния застежку, откоторой мужчина зависит более всего, заклинивало в его недоумевающей руке.
Вчера они закончили уже глубокой ночью, и он проследил за тем, чтобы участников семинара разбудили ровно в половине шестого утра. На столь коротком семинаре слишком многое предстояло охватить, и Моисей давно усвоил, что усталость делает людские умы более открытыми для Божьей мудрости.
Легче сбыть макулатуру, когда тебя знают, чем гениальное произведение, когда твое имя никому не известно.
С самого начала я знала, что ты меня любишь. Это отличалось от звериной похоти безмозглых мужланов, которые тоже клялись мне в любви. Им нравилась лишь оболочка - мое тело, а ты любишь меня всю, потому что мы с тобой одинаковы.
Ничего. И не таких обламывали. Когда ты готов умереть, но и на шаг назад не сдвинуться, дрогнет тот, кто стоит на твоем пути. Если он или она не готовы убить.
Глаза девочки с Нелсон-Плейс уставились на нее, не понимая; загнанный в свою норку зверек выглядывал в яркий веселый мир; в норе были убийство, совокупление, нужда, верность, любовь и страх Божий; зверек не обладал знанием, которое позволило бы ему отрицать, что только в сверкающем широком мире, там, за пределами его норы, существует нечто такое, что люди называют жизненным опытом.
Искусство в том и состоит, чтобы не помнить о приличиях.
Он подождал только того, чтоб Герасим вышел в соседнюю комнату, и не стал больше удерживаться и заплакал, как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога, об отсутствии Бога. «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?»
Теперь он хотел одного - свободы; делать что хочешь со своим одиночеством, вести его в кино, запираться с ним наедине.
- Я не пьянь! – в гневном голосе дядюшки прозвучала обида. – Не смей меня так называть!
- Конечно, не пьянь. Блин, бесстрашный путешественник по эмоциональному спектру посредством химических порталов в стеклянных сосудах…
- Жабы всё ползут...
- Говорят, их там больше тысячи...
- Профессор природников в бешенстве...
- А декан грозился самолично запечатать магию провинившегося.
- Это какая сила должна быть...
Не сила, а дурость, помноженная на эгоизм. И чего я так взбесилась?
Казалось, у них был выбор. Казалось у нас тогда был выбор. Мы - общество, подыхающее от избытка выбора.
Политик - это тот, кто обещает построить мост, там где нет никакой реки.
В дружбе между мужчиной и женщиной кто-то кого-то обязательно хочет. И если не ты его, значит он тебя…
Мудрецы могут бесконечно долго рассуждать о высших смыслах бытия,сыпать советами о том,что время лечит.Но пара умных фраз не спасёт от пульсирующей боли,рвущей душу в клочья.Не объяснит,как подняться с утра с постели и жить дальше,с замирающим от тоски сердце. Пойти на работу и улыбаться друзьям,вопреки желанию молча лечь и умереть.Как быть с натянутыми в струны нервами,сотканными из волокон горечи и слёз.Хлипкими нитями,готовыми в любой момент порваться.Ни один грёбанный философ не расскажет,что сделать,чтобы стало легче.А я готова на многое! Только скажите,как? Как справиться с желанием рыдать,кричать,срывая горло.Как начать жить заново?
А в воздухе витал неуловимый флер беззаботности, что присущ лишь студенчеству, неважно – в погонах оно или в сутанах.
Есть такие деревья, которые растут нормально до определённой высоты, а потом вдруг обнаруживают в своём развитии какое-нибудь уродливое отклонение от нормы. Это часто случается и с людьми.
Я никогда не была такой. Злой, ядовитой лгуньей, выплевывающей слова, словно желчь. Но я совсем одна, и я устала, что вертят мной, будто пешкой на шахматной доске. Я не просилась в эту игру, это они меня в нее втянули.
Чего бояться, если ты не виновен? Только собственного страха.
Что творишь? - крикнул Смерч, который был ко мне спиной и не мог ничего видеть, зато слышал и чувствовал все прекрасно.
– Что-что… – рявкнула я в ответ. - Нас окружают злые враги. Одна я, добрая, сижу, из укрытия стреляю.