Логика не может иметь никакой эмпирической части, т. е. такой, в которой всеобщие и необходимые законы мышления покоились бы на основаниях, взятых из опыта; в противном случае она не была бы логикой, т. е. каноном для рассудка или разума, который имеет силу и должен быть показан при всяком мышлении.
Если правда того, что говорится, состоит в том, что делается, тогда разговоры и вовсе не нужны.
Только начни искать вечность, и будешь обнаруживать её повсюду.
Нет, мое любимое число – 10! Знаешь почему? В нем равное количество четных и нечетных чисел. В этом числе есть также первая порядковая цифра, и есть ее отсутствие, по недоразумению названное нулем. В нем есть первое нечетное число и первое четное, и в нем есть первый квадрат. И еще в нем есть первые четыре числа, которые сложенные дают 10. Это мое счастливое число, моя удача.
— Я вижу лишь кабинет. Когда ты ушла за его пределы, я перестал тебя видеть.
— Кошмар! Как ты сюда попал?
— Меня отправил сюда Алларис.
— Магистр? — не поверила я. — Он не мог поступить так жестоко!
— Я ему показывал непристойные картинки с твоим участием.
Я опешила.
— Я знала, что магистр слишком добр! — возмутилась я. — Надо было ограничить твои перемещения чуланом!
И не дай тебе Бог применить на практике выражение: «если любишь — отпусти». Я отпустила.
Разумеется, бесполезная жестокость была одним из главных отличий гитлеризма, причем не только в рамках лагерной системы, и мне кажется, что лучше всего ее суть выражена в коротком диалоге из длинного интервью, которое писательница Гитта Серени взяла у уже упомянутого выше Франца Штангля, бывшего коменданта Треблинки, отбывавшего пожизненный срок в тюрьме Дюссельдорфа.«Ясно, что вы все равно убили бы всех ‹…›, какой же смысл был в этих унижениях и жестокостях?» — спрашивает Серени у Штангля, а он отвечает: «Это было нужно, чтобы создать условия для тех, кто непосредственно выполнял операции. Чтобы им легче было делать то, что они делали».Иными словами: прежде чем убить, жертву надо было довести до полной деградации, чтобы убийца меньше ощущал груз вины. Такое объяснение не лишено логики, и в этом, при всей чудовищности следующего из него вывода, — единственная польза бесполезной жестокости.
Боюсь, придется заняться искусством. Это все, что остается тем, кто непригоден к другой работе, но желает быть на виду.
Брак – это единственный вид тюрьмы, из которой тебя выпустят на свободу за плохое поведение.
Пыль мёртвых богов словно паутина в воздухе
"Иногда Ханстен спрашивал себя, не потому ли человек ищет опасностей, чтобы через них прийти к сплоченности и товариществу, к которым он - пусть неосознанно - так стремится?
Мы жили тогда в хижине у реки. Отец выращивал арбузы, а мать пекла хлеб. Я ходил в школу. Мне было девять лет, и мне плохо давалась арифметика.
Однажды утром, когда мы завтракали, пришли тигры и до того, как отец схватил ружье, убили моего отца и мою мать. Родители не успели ничего сказать перед смертью. А я так и сидел с ложкой пюре в руке.
– Не бойся, — сказал один из тигров. — Мы тебя не тронем. Мы не трогаем детей. Сиди, где сидел, а мы расскажем тебе сказку.
Один из тигров стал есть мою мать. Он откусил ее руку и начал жевать.
– Какую сказку ты хочешь послушать? Я знаю интересную историю про кролика.
– Не надо мне сказок, — сказал я.
– Как хочешь, — сказал тигр и откусил кусок моего отца. Я так и сидел с ложкой в руке, потом положил ее на стол.
– Это мои родители, — сказал я наконец.
– Прости, — сказал один из тигров. — Так вышло.
– Угу, — сказал другой тигр. — Мы бы никогда не стали этого делать, если бы не необходимость, если бы у нас был другой выход. Понимаешь, иначе нам просто не выжить.
– Мы такие же, как вы, — сказал другой тигр. — Мы говорим на одном языке. У нас те же мысли в головах, но мы тигры.
– А вы можете помочь мне с арифметикой? — спросил я.
– С чем? — переспросил один из тигров.
– С арифметикой.
– С арифметикой?
– Угу.
– Что ты хочешь узнать? — спросил один из тигров.
– Сколько будет девятью девять?
– Восемьдесят один, — сказал тигр.
– А восемью восемь?
– Пятьдесят шесть, — сказал тигр.
Я задал ему еще несколько задач: шестью шесть, семью четыре, и так далее. Мне тогда очень тяжело давалась арифметика. Наконец тиграм надоели мои вопросы, и они сказали, чтобы я вышел.
– Хорошо, — сказал я. — Я буду на улице.
– Не уходи далеко, — сказал один из тигров. — А то кто-нибудь придет и убьет нас.
– Хорошо.
Они стали доедать моих родителей. Я вышел на улицу и сел у реки.
– Я сирота, — сказал я.
В реке я увидел форель. Она плыла прямо ко мне и остановилась там, где кончается река и начинается берег. Она уставилась на меня.
– Что ты понимаешь? — сказал я форели.
Это было перед тем, как я ушел жить в Смертидею.
Примерно через час, потягиваясь и зевая, из хижины вышли тигры.
– Хороший сегодня день, — сказал один из тигров.
– Угу, — сказал другой, — Прекрасный.
– Нам ужасно жаль, что пришлось съесть твоих родителей. Пожалуйста, постарайся понять. Мы тигры, а не дьяволы. Просто это одна из наших обязанностей.
– Я понимаю, — сказал я. — И спасибо, что помогли с арифметикой.
– Это ерунда.
Тигры ушли.
Он решил или жить вечно, или умереть, а если умереть, то только во время попытки выжить.
"Каждый мужчина частью - глина, частью - демон и ни одна женщина не в силах вынести и то и другое сразу".
Уважительно относись к любым деньгам, большим и маленьким – если ты неуважительно относишься к маленьким, то у тебя не будет и больших.
Стирпайк, взяв рогатку, поднес ее ко рту и, вытянув тонкие, жестокие губы, поцеловал ее, как иссохшая старая дева целует нос спаниеля.
Победа — не поле, устланное трупами, а мир с бывшим противником.
"Умей позаботиться о самом себе, и так будет выгодней всему человечеству."
Что трамвай, пусть и лучший в Европе, человеку, снедаемому трезвостью?
Проповеди, созданные им в расцвете сил, первоначально предназначались для гарнизонной часовни; он никак не пытался приспособить их для новой паствы, и они по большей части заканчивались обращением к далеким очагам и далеким семьям. Прихожане этому нисколько не удивлялись. Немногое из того, о чем говорилось в церкви, имело, как они замечали, отношение к их жизни. Они очень любили проповеди своего викария и знали, что, когда викарий заводит речь о далеких очагах, пора отряхивать пыль с колен и искать зонтики.
Быть раганой - значит не забывать оглядываться, даже если на десятки верст вокруг нет ни одной живой души. Быть раганой - значит клясть свою судьбу и благодарить ее в тот же миг. Быть рага-ной - значит никогда не стать свободной. И никогда не узнать, кто ты на самом деле.
Его влекли к себе, наполняя душу тоской, не только блеск тропических морей и островных побережий, не только буйство лесов и рек и пестрота полуголых первобытных народов, но и в еще большей мере удаленность и спокойствие края, в котором его страдания, заботы, борьба и лишения поблекнут и отойдут на задний план, с души спадут сотни мелких повседневных обязанностей, и он очутится в новой и чистой атмосфере, свободной от вины и мучений.
Никогда не следует гадать о том, что думают другие люди, когда они ничего не думают.
Черный со звездочкой зрачка глаз гидры косил. Самую малость, но... На восьми головах все было отлично, а девятая напоминала нерадивого студента, решившего достать шпаргалку.
Я незаметно для остальных членов комиссии показала Владу на проблемную голову. Мой дипломник побледнел как смерть, потянулся к своему творению.
— Леди Шерил, — остановил его взмахом руки лорд Ростер, — вы же не к соисканию профессорской должности его готовите?
Разве мама виновата в том, что не могла больше жить? Может быть, вы на это намекаете?.. Мне поначалу тоже было очень страшно и обидно, когда она умерла. Даже если все не понимали ее, осуждали, смерть все равно не оправдание. Но… смерть отвергает любые рассуждения и толкования. И мы не имеем права прощать или не прощать кого-либо за смерть.