Будь готовым к тому, чтобы быть готовым к тому, чтобы быть готовым.
«Всем известно, что кошки — существа крайне избирательные в своих симпатиях. Если им не нравится хозяин, они отправляются на поиски другого. Кошки все время так делают. Уходят и выбирают нового человека, который будет о них заботиться. Боб заметно добавлял мне очков в глазах окружающих. Делал чем-то большим, нежели обычным бродягой. Возвращал мне человеческий облик, который я практически утратил. В каком-то смысле возвращал мою личность. Я был никем, а теперь снова становился человеком.
Петенька, правда отличался тем, что разводил на своем тощем, извилистом теле различные колонии грибков, лишаев и прыщей, а потом соскабливал их - и ел. Даже варил суп из них. И питался таким образом больше за счет себя. Иную пищу он почти не признавал. Недаром он был так худ, но жизнь все-таки держалась за себя в этой длинной, с прыщеватым лицом, фигуре.
То, чего он всегда желал, а именно чтобы его любили другие люди, в момент успеха стало ему невыносимо, ибо сам он не любил их, он их ненавидел. И внезапно он понял, что никогда не найдет удовлетворения в любви, но лишь в ненависти своей к людей и людей - к себе.
Но ненависть его к людям не получала отклика. Чем больше он ненавидел их в это мгновение, тем больше они его боготворили, ибо ничто в нем не воспринималось ими как истина, кроме присвоенной ауры, кроме ароматической маски, краденого благоухания, а оно в самом деле было достойно обожествеления.
Раз в жизни ему захотелось стать таким, как другие люди, и вывернуть свою любовь и свое глупое почитание, так он хотел обнажить свою ненависть. Он хотел один раз, всего один-единственный раз, быть воспринятым в своей истинной сути и получить от людей отклик на свое единственное чувство - ненависть.
Но ничего из этого не вышло. Из этого и не могло ничего выйти. Ведь он был замаскирован лучшими в мире духами, а под этой маской у него не было лица, не было ничего, кроме тотального отстутствия запаха.
Родится магом - это печально и здорово одновременно. Первое - потому что ты с рождения обречен участвовать в игре "обмани судьбу" и до двадцати одного года не знаешь , будешь ли жить дальше или нет. Второе - если тебе удалось не выиграть в первой, обязательный , раз в Лотерее, а затем быстренько жениться и родить первенца, то в будущем однозначно будешь обеспеченным.
-Неважно, что говорят другие. Важно, что добро для тебя. Вот здесь, - под её ладонью бьётся моё сердце, - что ты считаешь добром.
Я пожертвовал бы собой,чтобы спасти Скорпиона .А ради Уорика пожертвовал бы всем миром.
Наши занятия историей <…> есть не что иное, как перебирание шаблонных картинок, хранящихся в запасниках нашей памяти наподобие старых гравюр, которые мы все время созерцаем, в то время как истинная правда находится где-то совсем в другом месте, в заповедной стороне, еще не открытой человеком.
Непобедим лишь тот, кто знает и врага, и самого себя.
Чувства делают нас слабее, заставляют усомниться в очевидном.
Лучше потерять любимых, чем вовсе в жизни не любить.
Иногда я останавливаюсь у обочины, выкуриваю сигарету и, немного поплакав, еду дальше. Мне хотелось бы, чтобы я уже умер. Но «есть путь, чтобы по нему идти, и его надо пройти».
Страсть хороша по праздникам, но не в повседневной жизни.
Итак, что мы имеем?
Брата, который знал больше, чем я. К нему я отправлюсь уже завтра.
Козла мужа, который сотворил то, что прощать нельзя.
Угрозу вступить с ним в боевые действия, которые развернутся за сына, если я не прогнусь.
Вывод? Нужно собрать как можно больше информации о данном этапе своей жизни, где я оказалась беззащитной перед обстоятельствами.
ЕСЛИ ТЕБЕ ЧТО-НИБУДЬ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ДОРОГО, НАДО ЗА ЭТО БОРОТЬСЯ — ЕСЛИ ТЕБЕ НАСТОЛЬКО ПОВЕЗЛО, ЧТО ТЫ СУМЕЛ ВЫБРАТЬ СВОЙ ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ, ПРИДЕТСЯ НАЙТИ В СЕБЕ КАПЛЮ ХРАБРОСТИ ЖИТЬ В СООТВЕТСТВИИ С ЭТИМ ВЫБОРОМ.
Надо лгать, и тогда тебе поверят.
Иногда, когда небо настолько же серое — безупречно серое, можно сказать, отрицание самой идеи цвета — и сгорбленные миллионы поднимают взгляд, тяжело отличить воздух от дефектов зрения, словно все эти плывущие вверх-вниз размытыми завитушками песчинки являют часть самой стихии — дождь, споры, слезы, пленка, грязь. Возможно, в такие моменты небо — всего лишь сумма той грязи, что скопилась в наших глазах.
Каждый день он брал портфель и шел на службу, дома оставалась жена Зося, потом в семье появился Яков.
«Ты ранен?» – Нет, – ответил он. – Но где же ты был, ради Бога? – Только не на земле, – сказал он
Безмерная моя скорбь, ибо ни на что не годны друзья мои. (Алкей, "Греческая лира")
Он, видимо, уснул и сразу опять очнулся. Б первое мгновение ему показалось, будто он сам из себя выпал. Он заметил, что лежит в постели. «Нетранспортабелен! — подумал Блох. — Урод!» Ему представилось, что он вдруг стал каким-то выродком. Он был не сообразен ни с чем; как бы неподвижно он ни лежал, весь он был одно сплошное ломание и судорога; и виделся так ярко и отчетливо, что нельзя было от этого уйти, спрятаться за какое-либо сравнение. Он был таков, каким себя видел, чем-то похотливым, непотребным, неуместным, оскорбительным. «Закопать! — подумал Блох. — Запретить! Убрать!» Ему казалось, будто он сам себя с омерзением ощупывает, но потом понял — это лишь сознание его настолько обострено, что он всей поверхностью тела воспринимает его, как осязание; словно это его сознание, его мысли накинулись, напали на него и его истязают. Он лежал беззащитный, не в силах защититься; с отвратительно вывернутым наизнанку нутром; не посторонний, а лишь до омерзения другой. Произошел какой-то толчок, и он разом утратил естественность, выпал из общей связи. И вот он лежит, до невозможности реальный; ему не найдешь сравнения. Его осознание самого себя было настолько сильным, что он смертельно испугался. С него лил пот. Монета упала на пол и закатилась под кровать; он замер: сравнение? Потом он уснул.Страх вратаря перед одиннадцатиметровым
Захлопни пасть, не то кишки застудишь, да и нам сквозняки ни к чему.
отвечай глупому по глупости его, чтобы он не стал мудрецом в глазах своих.
Первое знакомство с морем потрясло меня. Я тихо спал на своей кушетке, как вдруг пахнуло душистой свежестью. Это поезд остановился в Алассио и мать приоткрыла окно. Я приподнялся на локтях, а она, улыбаясь, следила за моим взглядом. Глядя в окно, я вдруг понял, что мы приехали. Передо мной было синее море, пляж, усыпанный галькой, с лежащими на боку рыбачьими лодками. Я смотрел на море. Со мной что-то сделалось. Не знаю что: безграничное спокойствие, чувство, что я вернулся. С тех пор море всегда было для меня простой, но достаточной метафизикой. Я не умею говорить о море. Знаю только, что оно разом освобождает меня от всех обязательств.
Человеческая жизнь по самой своей сути не поддается политическим решениям;
в ней царит такая несправедливость, что даже революция не может ее искоренить.