Мне кажется, что душа каждого младенца перед рождением спрашивает у своей мамы: «Будешь ли ты любить меня, если я появлюсь на свет некрасивым, не очень здоровым? Будешь ли ты любить меня, если я в подростковом возрасте начну огрызаться? Будешь ли ты любить меня, если я не захочу стать доктором, как папа? Будешь ли ты любить меня, если все вокруг будут шептать: «Бедная мать, вот ей с наследником не повезло». Будешь ли ты любить меня? Или ты любишь свою мечту о прекрасном ребенке и хочешь видеть в глазах окружающих зависть к матери, у которой успешное талантливое чадо?
Случайность вынести труднее, чем смерть, но все на свете, милая, — дело случая, даже то, что представляется нам совершенно неизбежным.
Yet at least he had believed in the cars. Maybe to excess: how could he not, seeing people poorer than him come in, Negro, Mexican, cracker, a parade seven days a week, bringing the most godawful of trade-ins: motorized, metal extensions of themselves, of their families and what their whole lives must be like, out there so naked for anybody, a stranger like himself, to look at, frame cockeyed, rusty underneath, fender repainted in a shade just off enough to depress the value, if not Mucho himself, inside smelling hopelessly of children, supermarket booze, two, sometimes three generations of cigarette smokers, or only of dust— and when the cars were swept out you had to look at the actual residue of these lives, and there was no way of
telling what things had been truly refused (when so little he supposed came by that out of fear most of it had to be taken and kept) and what had simply (perhaps tragically) been lost: clipped coupons promising savings of .05 or .10, trading stamps, pink flyers advertising specials at the markets, butts, tooth-shy combs, help-wanted ads, Yellow Pages torn from the phone book, rags of old underwear or dresses that already were period costumes, for wiping your own breath off the inside of a windshield with so you could see whatever it was, a movie, a woman or car you coveted, a cop who might pull you over just for drill, all the bits and pieces coated uniformly, like a salad of despair, in a gray dressing of ash, condensed exhaust, dust, body wastes—it made him sick to look, but he had to look.
А ведь Изабелла оказалась права, ничего не осталось кроме ненависти. И чем дольше она лежит в могиле, тем крепче это чувство, чувство обманутых надежд и растоптанных мечтаний.
Все возможно — все настолько безумно, что возможно вообще все что угодно.
был счастлив… как свинья в конском дерьме.
Разумеется, нелепо было бы думать, будто Кончетта все еще любит Танкреди: любовная вечность длится не пятьдесят лет, а много меньше, но подобно тому, как человек, исцелившийся от оспы пятьдесят лет тому назад, носит на лице оспины, хотя, быть может, забыл уже, как он мучился, так Кончетта в теперешней своей гнетущей жизни хранила рубцы своего почти исторического разочарования, исторического настолько, что его пятидесятилетию посвящали официальные торжества. Однако до этого дня, когда она, пусть нечасто, мысленно возвращалась к случившемуся в Доннафугате тем далеким летом, ей придавало сил сознание своего мученичества, чувство незаслуженной обиды, враждебность к покойному отцу, предавшему ее, мучительная любовь к Танкреди, которого уже тоже не было в живых; теперь же исчезали и эти чувства, служившие остовом всему ее образу мыслей; у нее не было врагов, кроме нее самой: свое будущее она погубила собственной несдержанностью, приступом гнева, которым подтвердила принадлежность к роду Салина; теперь, как раз когда воспоминания спустя десятки лет оживали, она лишалась утешительной возможности винить других в собственном несчастье — обманчивого лекарства отчаявшихся.
Макс в пылу ссоры заявил, что убивают страх и нерешительность.
Совсем счастливы бывают только круглые дураки. Счастье — это миг, но он всю жизнь озаряет.
Юлика всегда считала, что скучают только глупые люди, она, следовательно, — нет. Оказалось, что скука не имеет ничего общего с глупостью, наоборот, скука, в те дни владевшая Юликой, была утонченно-острым чувством — не знаешь, что ждет тебя через час, и вдобавок этот адский привкус вечности, когда земное время в расчет уже не принимаешь...
Когда рухнет социальный институт Империи, знания разлетятся на миллионы осколков. Отдельные специалисты будут знать многое о немногом. Сами по себе они станут беспомощными, и знания исчезнут за одно поколение.
Праздная фантазия безжалостно изобретательна и предусмотрительна до мелочей.
... не отдавай своего сердца тому, кому оно без надобности.
Характеристика моего ответа. Учтиво-небрежно-уклончивый.
«К этому моменту всем вам, наверное, уже понятно, что соотносить действие пьесы с реальной жизнью – занятие пустое и бессмысленное. Если король Генрих Шестой явился на заседание парламента, то он уж точно не младенец». Значит, прошло много лет.События в Орлеане, как помните, имели место в 1428–1429 годах, когда королю было6–7 лет. Стало быть, миновало с тех пор еще лет 10, никак не меньше. С другой стороны, Эдмунд Мортимер скончался в 1425 году, а тот парламент, на котором разбирался конфликт герцога Глостера и епископа Винчестерского, созывался в 1426 году. Одним словом, Шекспир с реальностью разошелся окончательно и бесповоротно, и мы больше не будем даже пытаться что-то уточнять и в чем-то разбираться.»(Александра Маринина.«Генрих Шестой глазами Шекспира»)
— Всегда только завтра, — горько заметила она. — Счастье всегда нас ждет только завтра…
Буктрейлер "Эммы Дженкинс". "Хочешь рассмешить Источник -- расскажи ему о своих планах". 0:58
В общем, официально заявляю: случись так, что во время неспешной прогулки по двору вы случайно наткнетесь на неадекватного мага с посохом в руке, то хватайте лопату и бейте гада наотмашь, а потом зовите чернокнижника. Не исключаю, что ни лопаты, ни чернокнижника в наличие может не оказаться, тогда просто драпайте со всех ног, подхватив юбки (или в чем вы там будете одеты).
В голове у мистера Вилсона, как в кипе хлопка, царила уютная, пушистая мягкость и полная путаница.
Система - это, в сущности, и есть самое главное.
я и не задумывалась, почему мы живём вместе. Как-то для меня было нормальным любить мужа таким, какой он есть, фантазёра и немножечко сноба. Эгоиста, как и все мужчины. Быть ему опорой дома. Быть его семьёй. Не допускать скандалов.
Влюблённый видит соперника в любом мужчине. И уж тем паче в том, кому его избранница благоволит.
Жизнь давно научила не делать резких телодвижений, от эмоций одни проблемы, головой думать надо…
Сколько людей живёт в этом мире, каждый из нас что-то жадно ищет в другом, и всё равно мы остаёмся такими же бесконечно далекими, оторванными друг от друга.
Грёзы об овациях сменил ежедневный труд, слезы, нервы, радость принадлежать делу - всё, что эту профессию действительно составляет.