Что ж, если это и есть Ад, неудивительно, что на земле полно желающих сюда попасть.
Ты не умрешь. Я тебе запрещаю. Ясно?
Всякий может колдовать, всякий может достигать своих целей, если он умеет мыслить, ждать и поститься.
Нет для банкира страшнее опасности, чем лесть
Мужчины… они такие. Вроде сильные с виду и по своей природе, а, например, как ветерок дунет и простуду подхватят, так сразу строют из себя неизлечимо больных мучеников. Сильные снаружи, но внутри хрупкие. Надо беречь мужчин.
Перед ним стоит Лили Ноктис в облегающем вечернем платье из парацетамила – текстильной разновидности аспирина. Когда ее тело покрывают поцелуями, ткань постепенно растворяется как шипучая таблетка. Единственное неудобство – они боятся дождя.
– Добрый день, Шанталь. – Он намеренно опустил слово «инорита», утверждая тем самым на меня право. – Надеюсь, вы пришли сделать меня самым счастливым человеком в герцогстве, а может, и во всем Шамборе?
Мне хотелось ответить ему колкостью, но злить столь влиятельного лорда чревато тем, что миром мы с ним не разойдемся, а я очень надеялась на благоприятный исход. Вдруг для его целей достаточно одной помолвки? Маловероятно, но все же…
– Вам трудно отказать, лорд Эгре, – все же сказала я. – Вы такой убедительный. Невозможно устоять против вашего обаяния.
– Судя по вашему платью, устоять вам не удалось, – усмехнулся он. – Мне казалось, пол в кабинете вашего отца довольно чистый, но, видно, я ошибался.
– О, я просто несколько раз от счастья теряла сознание по дороге сюда, – я не переставала ему улыбаться, пусть не думает, что меня запугает. – Оно было столь неожиданно и столь оглушающе…
-Вот мне, кстати, всегда было интересно, почему стоит женщине прилюдно обнажиться, ей прилетит от общества за пониженную социальную ответственность, а если эта женщина выбита из камня заботливыми мужскими руками, то никаких проблем, хоть бы она на главной площади столицы крышу подпирала, не прикрытая даже волосами?
У настоящего воина нет прошлого, у настоящего воина есть только будущее.
Мы так сильно пытаемся спрятать все, что на самом деле чувствуем, от тех, кто, возможно, нуждается больше всех, в том, чтобы знать наши истинные чувства.
Одиночество в какой-то степени тоже спутник
Именно отсутствие придаёт ценность утраченному.
Боже, как хорошо быть магом! На Земле после того, что я вчера вылакал, меня можно было положить рядом с мумией любого из фараонов, и вряд ли кто-нибудь нашел бы отличия. А сейчас с первым утренним вздохом, а также чихом и матерным словом я лишь ощутил дикую жажду.
Глядя вслед Якобссону, Джейн задумчиво произнесла:
— Вы знаете, он ведь во многом прав. В женщинах и так видят големов. Послушные вещи, которым не положено разговаривать. С которыми можно сделать все, что захочется, и никто и слова не скажет.
Не бойся ошибаться – неудача в семь раз полезнее успеха.
Тело запоздало дёрнулось в сторону, но отчаянная попытка бегства была мгновенно пресечена.
– Не делай резких движений, моя маленькая Видящая, – рука мужчины с полупрозрачными когтями стальным капканом сжалась на моём запястье.
– Я… я закричу! – прохрипела я.
Хаос сухо, со скрежетом рассмеялся и кивнул на Себастьяна, стоящего метрах в десяти от нас.
– Надеешься, что Верховный услышит? Зря. Я очень долго готовился к этому выходу. Вокруг меня сфера отчуждённости, построенная на крови нивергатов, если ты знаешь, кто это такие, моя сладкая.
Меня передёрнуло. Перед глазами мигом встал изувеченный труп с фотографии Андре.
Дети любили Тилли-Вилли и поэтому не видели огромных белых клыков, как не видят какие-то недостатки у родных, у друзей – у тех, кто дорог.
Вы, женщины, вроде бы слабый пол, а как хлопнут дверью в машине, то мужики чуть не плачут.
– А не надо было злить меня! – Симонова гордо вздёрнула подбородок и смело глянула на мужа.
– Это я уже понял. Мужики, помните, женственность – это умение женщины удачно скрывать от мужчин своего внутреннего ВДВ-шника.
...его мало волновало всё, кроме того, что было под её рубашкой. Его рубашкой. И она немного-то скрывала. Не было ничего лишнего. Только неприкрытая ничем женственность. Только она сама – такая как есть. Даже без косметики и слегка взъерошенными волосами она была идеальна. Покоряющая своей естественностью и врождённой сексуальностью, которая не зависела от длины юбки и цвета блузки. Она была в её глазах и каждом движении. В том, как она поправляла волосы или подносила чашку к губам. Как смотрела на него и опускала ресницы.
“Его острый ястребиный взгляд мигом облетел комнату.”
В двадцать лет мне казалось, что я бессмертен.
Уши и пальцы, — говорил он, — никогда не обманывают. Преступники даже не пытаются их менять. Смотрите на уши и пальцы, и вы никогда не ошибетесь
- Поразительно, неужели тебе вся эта ерунда реально небезразлична?
- Гм?
- Колледж: возьмут тебя туда или нет. Проблемы: возникнут они или нет. Школа: будут у тебя пятерки или тройки. Карьера: сделаешь ты ее или не сделаешь. Дом: большой или маленький. Деньги: есть или нет. Все это так тоскливо!
"Ну а то, что дедушка, едва успев глаза продрать, отправился на прогулку по больнице, не повод для веселья. Ну да, как был, так и отправился – в чём мать родила. Но в реанимации все голыми лежат. Между прочим, не просто так ведь бродил, а с целью – женскую палату искал, потому как: «Баба лучше всяких снадобий!». Ну, напугал до полусмерти санитарку. Ведь радоваться надо, а не в обмороки падать. Где ещё в её возрасте обнажённое мужское тело увидишь? Правда, тело тоже того… просроченное. Но ведь мужское!"
Вскоре после допроса меня, Вандышева и Кравцова фашисты перебросили на транспортном самолете в свой тыл. Сначала нас поместили в один из пересыльных лагерей для военнопленных. В первое время гитлеровцы всячески заискивали перед нами, старались внушить нам, что они гуманно относятся к советским военнопленным. Вернули даже ранее отобранные у нас ордена, сохранили форму. На допросах нам обещали в любое время дать свободу, если… перейдем на их сторону! Это означало, что мы должны стать пособниками врага, изменить своему народу, своей любимой Родине. Таких среди нас не нашлось.Каждый из нас по-своему, но глубоко переживал свою трагедию. Больше всего нас мучила мысль о том, что мы лишились возможности продолжать сражаться фашистами в рядах нашей армии. И чем больше мы об этом думали, тем сильнее росла решимость и в плену продолжать борьбу с врагом.