В одном из классов он предложил всем целый час писать о своём большом пальце. Все как-то странно посмотрели на него вначале, но все справились с заданием, и никто не жаловался на то, что “нечего писать”.
В другом классе он сменил тему с пальца на монету, и все студенты целый час писали ему об этом. В других классах было то же самое. Некоторые даже спрашивали: “А надо ли писать об обеих сторонах её?” Как только они уловили мысль о том, что следует смотреть самому непосредственно, они увидели, что нет предела тому, что можно сказать.
Никогда не обманывайте женщин в мелочах. Берегите силы на главное.
У меня шок и истерика, я не справляюсь, так что ушла плакать.
Слушайте, офицер, — я развернулась к нему, — а вас, случаем, еще не проклинали? Нет?! Так мы сейчас это исправим!
Страж медленно отступил, вглядываясь в мое лицо и пытаясь понять — я серьезно или это черный юмор такой, но в итоге принял верное решение:
— У меня столько дел еще, а вы идите, вас уже ждут.
И сбежал!
Подчинение свободной тьмы никому и никогда не давалось легко. И как ни парадоксально, тому сложнее, кто сам к этой тьме близок. Это как стоять на самом краю обрыва, и либо ты исчерпаешь бездну, либо бездна заставит тебя сорваться в свои глубины и сгинуть там навсегда
Революция неосязаема — по крайней мере, поначалу.
Свою женщину можно встретить раз за всю жизнь и надо быть полным дураком, чтобы её упустить!
Трактирщик тут был из демонов, а еще явно управлял стихиями, потому как кружки оказались наполнены у всех и разом, а две даже застыли в воздухе передо мной и Юрао.
— Эллохар сказал пить, — угрожающе глядя на нас, прошипел трактирщик.
Дроу медленно взял свою кружку, явно смирившись с неизбежным. Мне было достаточно одного взгляда на пылающее спиртное, чтобы понять, что меня такая доза просто убьет. Но тут вмешалась горгулья:
— Э, Тонр, она человечка.
— Чистокровная? — изумился трактирщик.
— Ага, — подтвердил василиск.
Кружка передо мной испарилась, вместо нее появился стакан. С водой. В нее, очень осторожно, трактирщик капнул вина из пипетки.
Моро долгим взглядом проводил лакированную карету, спешащую в синеву вечернего Парижа. Еще одна страница жизни была безжалостно перевернута.
— Ну, что ж… станем листать другие!
Как там всегда говорил Хан? "Просто лети непринужденно".
Я остановилась и сделала вид, что задумалась.
– Грейстон, милый, ты собираешься в ближайшее время уничтожить нашу планету?
Из гостиной донесся голос мужа:
– До конца недели точно нет, а там посмотрим.
– Вот видишь. Этот мир безопасен! – Я фыркнула.
Но бывает, что минута все меняет очень круто! Все меняет раз и навсегда!
Я прикрыл глаза и подождал, долго, пока не решил, что он уснул. Тогда я повернулся посмотреть на него.
Он лежал на своем краю ложа, следя за мной. Я и не слышал, как он повернулся. Я никогда не слышал, как он двигается. Он был сейчас неподвижен, тою своей особенной неподвижностью. Я тяжело дышал, обнаженная откровенность темной подушки, разделявшей нас, пугала меня.
Он потянулся ко мне.
Соприкосновение губ, сладость его рта, вливающаяся в мой. Я не мог думать, не мог более ничего, кроме как впивать его, каждое его дыхание, мягкое движение его губ. Это было словно чудо.
Я трепетал, боясь спугнуть его. Я не знал, что делать, что ему понравится. Я поцеловал его шею, ложбинку груди и ощутил соленый вкус на губах. Он будто набухал под моими прикосновениями, созревал, словно плод. От него пахло миндалем и землей. Он прижался ко мне, до стона впиваясь в мои губы.
Он замер, когда я обнял его, кожа его была мягка, как нежнейший бархат лепестков. Я знал золотистую кожу Ахилла и изгиб его шеи, и остроту его локтей. Я знал, как на нем отражается наслаждение. Наши тела сомкнулись, будто ладони в рукопожатии.
Простыни обвились вокруг меня, он выдернул их из-под нас обоих. Воздух вокруг меня словно похолодел, и я вздрогнул. Его силуэт наложился на нарисованное звездное небо, Полярная звезда сидела на его плече. Его рука скользнула по моему животу, бурно вздымающемуся дыханием. Он ласкал меня нежно, будто касался тончайшей тканью, и мои губы приоткрылись навстречу его прикосновению. Я потянул его к себе, трепеща. Он тоже дрожал, и дыхание его было рваным, словно от долгого быстрого бега.
Кажется, я произнес его имя. Оно словно выдохнулось из меня, я был пустым, как подвешенный на ветру полый тростник. Время исчезло, было лишь наше дыхание.
Я ощутил его волосы под пальцами. Что-то росло во мне, кровь билась в такт движению его руки. Он прижался ко мне лицом, но я старался притиснуть его еще ближе. Не останавливайся, сказал я.
Он не остановился. Ощущение взрастало и взрастало, пока хриплый вопль не вырвался из моего горла, и во мне будто лопнул бутон, заставив с силой выгнуться.
Нет, мне было не довольно. Моя рука потянулась ко средоточию его наслаждения. Его глаза были закрыты. По его жаждущему дыханию я понял, какой ритм ему нравился. Мои пальцы не останавливались, подхлестываемые его ускоряющимися стонами. Его веки были цвета закатного неба; от него пахло увлажненной дождем землей. Рот его приоткрылся в беззвучном крике, и мы так тесно прижались друг к другу, что я ощутил его теплый выплеск. Он содрогнулся, и мы замерли, вытянувшись.
Словно в полусне я ощутил, как сильно вспотел, ощутил влажность покровов ложа и влагу между нашими телами. Мы отодвинулись, отлепившись друг от друга, лица наши раскраснелись и словно припухли от поцелуев. В пещере стоял душный и сладкий запах, как у нагретых солнцем плодов. Взгляды наши встретились, мы молчали. Я вдруг ощутил страх, внезапный и острый. Этот миг был самым опасным, я напрягся, боясь его сожаления о случившемся.
- Я и не думал... - сказал он. И замолк. Более всего в мире я желал услышать то, чего он недосказал.
- Что? - спросил я. Если все плохо, надо скорее с этим покончить. - Я не думал, что мы когда-либо... - он медлил с каждым словом, и я не мог его за это винить.
- Я тоже не думал.
- Ты сожалеешь? - это вырвалось из него единым выдохом.
- Нет, - ответил я.
- И я нет.
Потом наступила тишина, и мне уже было плевать на влажный тюфяк и на то, насколько я вспотел. Взгляд его глаз, зеленых с золотистыми искорками, был тверд. И во мне взросла уверенность, она поселилась где-то в ямке у горла. Я никогда не оставлю его. И так будет до тех пор, пока он мне позволит.
— На свете есть две великие силы, — сказал он, — и они боролись между собой с самого начала времён. Каждое улучшение в жизни человечества, каждая крупица знания, мудрости и порядочности были вырваны одной стороной из зубов другой. Каждый маленький шаг человека к свободе был поводом для свирепой битвы между теми, кто хочет, чтобы мы знали больше и были мудрее и сильнее, и теми, кто хочет заставить нас быть покорными и смиренными.
Если бы я помнил, как уничтожал вашу так называемую репутацию, мадам д’Амран, было бы гораздо интереснее. Но, к сожалению, я не помню. А чего я не помню, то не обязательно случилось.
Послать вовремя – это тактика, послать туда, куда надо – уже стратегия... А вовремя послать куда надо того, кого надо, – это талант
«Хрю́стон, у нас проблемы!» — мысленно цитирую старого ректора, взывающего к духу-хранителю академии.
Я обожаю тебя до того, что мне остается только смеяться над самим собой.
Она просто реально девочка. Захотела и сделала.
Ты просто учишься жить с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому что они остаются с тобой навсегда, пусть даже и отошли в мир иной. Хотя это уже не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет совершенно иррационально злиться на всех тех, которые живут себе припеваючи, тогда как твой любимый человек уже умер. Нет, это что-то такое к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы ты был булочкой, а превратился в пончик.
"Бог ты мой, она же открыла свою лавку на второй год мировой войны и умудрилась до самого ее окончания продержаться на плаву. В свои-то двадцать три года!"
прошлое невозвратимо, но иногда, даже по прошествии множества лет, оно способно бумерангом вернуться к тем, кто хотел бы о нем забыть…
Отрывок из книги «История магии» Батильды Бэгшот
В Средние века люди, в чьих жилах нет волшебной крови (более известные как маглы, или простецы), очень боялись колдовства, но отличать настоящих ведьм и колдунов не умели. Иногда им все же удавалось поймать волшебника, но простецы не знали, что волшебникам огонь не страшен: они умели замораживать огонь и притворяться, что им очень больно. На самом же деле они испытывали не боль, а лишь приятное покалывание по всему телу и теплое дуновение воздуха. Так, Венделина Странная очень любила «гореть» на костре. И чтобы испытать это ни с чем не сравнимое удовольствие, сорок семь раз меняла обличье и предавала себя в руки маглов.
Душа мыслится как нечто неповрежденное, целостное. Расколоть ее — значит совершить противное природе насилие.
Вы сами вчера говорили: истина сделает нас свободными. Этот принцип действует, даже если истина омерзительна.