Смертным увидеть не можно Бога, когда, приходя к ним, он хочет остаться невидим.
"Я люблю тебя. Я тебя люблю. Я мысленно посылаю эти слова из своих пальцев в его, вверх по руке прямо в сердце. Услышь меня. Я тебя люблю. Прости, что я тебя покидаю"
Мы вправе лететь, куда хотим, и быть такими, какими мы созданы.
Потому что сначала – опыт, потом – понимание, и вера приходит вслед за Встречей, которую никто не ожидает, которую нельзя запланировать или заказать. Но только так мы и становимся верующими – лично встретив Бога, застигнутые Им врасплох. И оттого так тревожно и радостно идти к Причастию – на свидание с Богом, понимая, с Кем ты увидишься, Кому причастишься, Кто навсегда останется с тобой.
Все это касалось кого-то другого, чужих жизней. Он ждал, когда начнётся его собственная.
Я думаю, месть людям, которые лишь косвенно или в силу обстоятельств со злодеями, служит только для того, чтобы мстящие чувствовали себя лучше. То же и со смертной казнью: ты хочешь ее применения к кому-то, потому что тогда ты чувствуешь себя лучше, а потому, что она предупреждает преступления или тому подобный нонсенс.
Иногда всё устраивается само без нашего участия
Чёрт подери, как это может быть, чтобы этот индеец написал такую прекрасную вещь той же рукой, которой он подтирается?
Решив провести более тщательный осмотр после душа, я скинула с себя одежду и, несмотря на горящую кожу, ясно говорящую, что у меня температура, встала под струи теплой воды.
Когда уже готова была выбраться, почувствовала в животе тянущее ощущение, похожее на то, когда качаешься на качелях или взлетаешь. После этого мир вокруг меня расплылся, и я выпала из ванны на пол.
Но шокировало меня не это, а то, что на меня, совершенно голую, смотрел круглыми глазами Фордайс, который мылся под душем. Он не отрывал от меня взгляда, и моей пылающей коже стало еще жарче.
Какое у него тело! Не говоря уж о том, что ниже…
— Как ты здесь очутилась?.. — начал творец, а потом он заметил мои синяки. — Твой первый прыжок…
Схватив полотенце и обернувшись им, он вылез из ванны и подхватил меня с пола, шокированную его раздетым видом.
— Настя, слушай меня. Посмотри на меня.
Фордайс обхватил мое лицо ладонями, фиксируя голову, и, окинув взглядом мое тело, прикрыл глаза, словно ему больно.
— Сосредоточься. Слышишь? И пожелай вернуться обратно.
— Что? Как?
Смысл слов не доходил до меня, голова была занята другим.
— Желай немедленно, — рыкнул он, не открывая глаз.
Я тоже закрыла глаза и, сосредоточившись, вновь открыла. Теперь я в ванной была одна. Однако тело заболело еще сильнее, кожа горела.
Поднявшись на руках и стащив с крючка полотенце, я прикрылась и, заплакав, простонала:
— Редклиф, помоги, пожалуйста.
Последнее, что помню, — это сорванный с двери ванной шпингалет и подхватившие меня уже знакомые руки.
проси слов, которие можеш найти.
Границы человеческой глупости - особенно глупости, вызванной давящим страхом, - определить трудно.
Задать вопрос – это словно столкнуть камень с горы: вы сидите себе спокойненько на ее вершине, а камень катится вниз, увлекает за собой другие камни.
Минуты серьезной опасности нередко совпадают с минутами сердечной откровенности. Душевное волнение заставляет нас забыть об осторожности, и мы обнаруживаем такие чувства, которые в более спокойное время постарались бы скрыть.
Я уже давно поняла, что жизнь порой столь прекрасна и удивительна, что иногда сил никаких не хватает на то, чтобы удивляться. Поэтому их стоит беречь! И тратить исключительно на действия. Даже если те, как сейчас, - чистое безумство.
...страх можно собрать и отложить, и в конце концов отвести ему один-единственный день в году, когда вы можете призадуматься о ночи и утренней заре, о весне, об осени, о том, что значит родиться и что значит умереть.
Именно это являлось, по-моему, самым дьявольским в больших мозгах людей древней эпохи. Мозги эти внушали их обладателям: "Вот сумасшедший поступок, который мы могли бы совершить, - но, конечно, ни за что на него не пойдем. Просто занятно помечтать".
В тот вечер она тоже была на празднике, в алом платье с черными кружевами — остроумная карикатура на костюм фламенко. Из этого коктейля испуганно выглядывала ее голова.
Соберись. Сосредоточься. Не пуская их внутрь. Никогда.
Ведь только кажется, что просто – жених, невеста и ее родители согласны, можно и под венец. Если бы так. А приданое, а право жены им распоряжаться, а условия разделения доходов будущей семьи, а… да, господи, этих вроде бы мелочей столько, что каждая такая помолвка отмечалась городскими адвокатами мощнейшей пьянкой, как пролившееся на них божье благословение. А как иначе? Брачный договор – это заработок, а брачный договор дочери сеньора – огромный заработок, на который можно и собственных дочерей замуж выдать так, чтобы весь город завидовал.
Мудрость - это практика умирания.
"Так и кажется, что литература не может обойтись без воплощенной глупости. Ведь посмотрите, ум и сообразительность здесь почти исключительная прерогатива отрицательных персонажей. Поневоле задумываешься: а может, в самой человеческой природе заложено неприятие ума, и потому все хорошие герои традиционно глупы? А ум почти автоматически приравнивается к злу? Удивительно, но факт."
Из письма Дж. Стейнбека литературному агенту.
Люцифер знал, что делал, поднимая мятеж против бога, и ошибается тот, кто подумает, будто зависть была причиной этому, нет, просто он знал, с кем имеет дело.
на войне не нужно быть добрым, надо быть правым.
Некоторые женщины напичканы теоритическими рассуждениями о том, как спасти мир, но не могут вымыть и кофейной чашки.
«Ничего нельзя сделать, одновременно борясь. И особенно нельзя жить, все время борясь. Теперь я сделаю все то, что хочу, но борьбы больше не будет.»