«Люди ненавидят тех, кто пострадал от них»
Я неслышно прокрался по темному дому на улицу — и замер от величия нашей земли, красоты бескрайнего космоса, окружающего наши скромные персоны, от недосягаемости великих небесных тел вселенной, от наших океанов, гор, долин, от возведенных нами великих городов, мужественных, благородных и бесстрашных деяний, нами совершенных. Мы построили утлые суденышки и отправились в плавание по неистовым волнам, медленно строили железные дороги, медленно накапливали знания, медленно, но верно искали Бога в колоссальной вселенной, в земной нашей тверди, в нашей славе незначительных существ, в бесхитростности наших сердец.Уже стоять и дышать в то утро было откровением, неизъяснимым чудом. Я думал, спустя столько лет… вот он я — собственной персоной, стою в темноте, дышу и осознаю, что живу. Я хотел изречь что-нибудь словами, которым меня обучали в школе, что-то торжественное, возвышенное, радостное… дабы высказать свою признательность Богу. Но тщетно. Не нашлось таких слов. Я ощущал величие, которое проникало в меня через прозрачный морозный воздух, горячило и разгоняло мою кровь, но не было слов, которыми это можно выразить.На нашей улице был пожарный гидрант, и я всегда хотел через него перепрыгнуть, но побаивался. Гидрант из стали, а я из плоти, крови и кости, и если я не перепрыгну, моя плоть врежется в этот гидрант, и он причинит мне боль, и я еще чего доброго сломаю ногу.Неожиданно для себя я начал прыгать через гидрант и думал, вот ведь могу же. Теперь я на все способен.
Лёжа с нею, он придумывал для неё сны.
Слезы - это не просто выход эмоций. Слезы - это сигнал миру: люди, мне плохо, мне нужна ваша помощь. А я не могу подать этот сигнал. Даже когда хочу, все равно не могу. И вместо помощи получаю только... обвинения в бесчувственности, а то и в лицемерии.
Любой человек способен на убийство. В этом деле имеют значение обстоятельства, а вовсе не склад характера. Если человек загнан в угол, его может спровоцировать любая мелочь. Кого угодно.
Это и есть дружба - когда мы делаем кому-то исключения.
– Меня всегда учили, что говорить за столом о снах, а тем более упоминать имя женщины – дурной тон. Но интересно, что же тому причиной? – Возможно, то, что сны навевают скуку, а женщины – тоску.
Почему люди не разговаривают, когда есть такая возможность? Все куда-то спешим, забывая главное.
почему, только теряя, мы встречаем наконец тех, кто нам так не хватало?
— Что же ваша голова могла делать в Хогсмиде? — мягко промолвил Снегг. — Вашей голове запрещено там появляться. Равно как и всем остальным частям тела.
Но, познакомившись с доном Приамо, я понял, что такое вера: это нечто не зависящее даже от того, существует ли Бог. Вера – это прыжок вслепую навстречу чьим-то рукам, которые подхватят и примут тебя… Это утешение перед лицом непонятных страхов и боли. Доверие ребенка к руке, выводящей его из темноты.
Другую ведьму найдешь, сговорчивее. А у меня нет работы мужской и женской, вся – ведьминская.
...какие у людей слова, такие и сами люди.
Да мне так теперь сделалось весело, как будто мою старуху москали увезли.
Успех зависел не от таланта, а от точки старта. А равные шансы, особенно в нашей стране, — это лапша, накрученная на развесистые уши.
Ах, как же легко зверя в человеке разбудить, ежели б знали то народов правители. Как легко, как незаметно чаша ядом переполняется. Война убийство разрешает, война всю, всю Нагорную проповедь перечеркивает: вот о чем думать надо, прежде чем «пли!» командовать. Куда потом человек пойдет, когда руки его кровью обагрены? Какой дорогой, с каким сердцем, с какой отравой в душе своей? И ведь не просто пойдет, а и других заражать примется, хвастаясь, как он людей убивал и как кресты ему за то давали.
Правильные решения, они всегда просты.
Нет такой острой формы сенной лихорадки, которую не мог бы вылечить один солитер, но трудно сказать, с чем бы пациент предпочел остаться.
у самых дверей я увидел худенького мальчишку лет одиннадцати, всего посиневшего от холода и дрожавшего
Если бы эмоции можно было выключить...
Она что — решила меня по телефону заморозить? Не голос, а поток жидкого азота…
Всякий дом прежде всего держится на матери, но понимают это лишь тогда, когда уже недалек конец.
... я... все делаю как должна. Улыбаясь и подшучивая над собой. Потому что так – и жить, переживать – легче.
А в утренней транспортной давке на меня иногда находят приступы ТТБ — трамвайно-троллейбусного бешенства, когда хочется всех бить по головам и скорее выбраться наружу…
Я никогда не попрекну тебя, ни к кому ревновать не стану... Скажи только: любишь ли?