-Я-то надеялась, что умру в собственной постели, окружённая внуками, правнуками....
-И что тебе помешало?
-Собственное воображение.Я представила, как вся эта когорта внуков и правнуков лицемерно стенает, а мысленно уже наследство делит....И как в такой обстановке умереть спокойно?!
Ей казалось, что Фарфрэ относится к жизни так же, как и она, и видит все вокруг скорее в трагическом, чем в комическом свете, считая, что если иной раз и случается повеселиться, то веселые минуты — всего лишь интермедия, а не существенный элемент разыгрывающейся драмы.
У тебя сильная душа; иногда в ней вспыхивают благородные и великие порывы. Но она — как запущенный сад, принадлежащий нерадивому хозяину: сорные травы разрослись в ней и заглушили здоровые ростки.
... Ожидание смерти порой страшнее самой смерти, не находите?...
Кошка пришла первой - чтобы быть первой.
- Но я хочу узнать тебя, - говорю я. - Хочу узнать, кто ты есть.
Он морщится, поворачивается ко мне и произносит, вначале повышая голос, а затем смягчая его:
- Никто никогда никого не узнаёт. Нам просто приходится мириться друг с другом. Ты никогда меня не узнаешь.
«Аристократы — да, они могут плодиться как кролики и ожидать этого, но у них на это есть деньги. И бедные могут ожидать этого и иметь детей, и половина из них умрет. Но люди вроде нас посередине — нам рожать детей надо осторожно, чтобы хватило сил о них заботиться.»
Время сначала разрывает тебя на части, потом обращает в камень и потом уже откалывает по кусочку.
Избегай вовлечения в проблемы других людей, альтруизм зачастую также является лишь суетным испытанием властолюбия.
Мы построили слишком сложный и опасный мир, с ним уже не в силах управляться наш драчливый вид. При такой безнадежности большинство уповает на сверхъестественное. Это — сумерки второго Века Разума. Мы были изумительны, но теперь мы обречены.
Насколько я знаю, ни один бог никогда не говорил такого, нам и в голову бы никогда не пришло заявить, будто наши пути неисповедимы, все это придумали люди, считающие, что они с божеством на короткой ноге.
У нее для каждого была улыбка, да такая, что невозможно было не улыбнуться в ответ: не тупая безликая улыбочка вежливости, а настоящая, привлекающая улыбка, вызывающая реакцию.
Так улыбаются люди, уверенные в том, что в каждом можно найти добро, и они обязательно его находят.
Как у каждого писателя будет последний читатель, так у каждого мертвеца — последний посетитель.
Ее голос, казалось, весил больше ее тела.
«Нельзя быть правдивым, не имея других достоинств»
...насмехаясь над собой из-за того, что мне хотелось взять от жизни больше, чем у нее было.
И нож, который привел меня сюда, был лишь острой гранью того, что ждет всех нас.
Совести не имеют те, кто слишком туп, и те, кто слишком порочен.
Последние слезы меня удивили: слезы Самюэля, друга детства Лео. Я не видел его несколько лет и был удивлен, когда в дом вошел мужчина, настоящий, взрослый, зрелый, солидный, импозантный. Не то чтобы в Лео не было импозантности, но, став мужем и отцом, он не перестал от этого быть в моих глазах юношей, даже в чем-то подростком, как, впрочем, большинство сегодняшних двадцати пятилетних. Итак, я увидел, как этот высокий, крепкий мужчина пришел в своем прекрасном костюме, правда — отлично скроенном (я обожаю костюмы), широко улыбнулся Лео, словно говоря: «Я здесь ради тебя, я сильный и разделю с тобой горе» — в общем, совсем как Смотритель. Он мало говорил, только стиснул моего сына в объятиях — сильных и долгих. Жизнь разлучила их лет десять назад, но эти годы разлуки испарились в один миг. Вот оно — чудо настоящей дружбы, которому так завидует любовь.
Сэм вошел в комнату, держа Лео за плечо, несколько долгих секунд ничего не происходило, а потом он вдруг разрыдался. И этот плач удивил меня больше всего: это были не сдерживаемые рыдания гордого мужчины, а горькие слезы маленького мальчика. Он сопел и всхлипывал, и тут я понял, что он оплакивал наши футбольные матчи, когда им с Лео было по восемь лет, наши походы в парк аттракционов, наши поиски сокровищ, которые я устраивал для них, шалаши, которые мы строили втроем. Он оплакивал мультики, которые мы запивали горячим молоком и заедали целыми пакетами конфет, и каникулы на морском побережье. В его залитом слезами лице я снова увидел мальчугана, каким он был когда-то, немного полноватого, немного неуклюжего; это был тот же парнишка, который старался как можно дольше торчать у нас по средам и воскресеньям, потому что дома его отец часто распускал руки — доставалось и ему, и его матери.
Я видел, как перед моим безжизненным телом мужчина оплакивал ребенка, каким был когда-то.
Волчий выкормыш прервал джинново чтение: "История не может в буквальном смысле тянуться без конца, ибо все, созданное Богом, имеет предел". "Правильно, однако человек придумал бесконечность", - ответил джинн и с нетерпением вернулся к истории.
Порядочность. Конец всему.
Она умела видеть красоту в других, даже тогда, когда человек сам в себе этого не видит.
Защищать память - значит защищать свободу. Только ангелы могут позволить себе роскошь быть просто зрителями.
Ту девушку искать — что лунный свет ловить. Рядом, а никогда не поймаешь…
Хороший хук вырубает лучше кружки самогона.