Никакого «потом» не бывает, ты же знаешь. Одно бесконечное «сейчас», настоящее время. Самое настоящее. Подлинное. Я проверял. На зуб.
— Что пишут? — спросил я, кивая на газету, которую мой личный слуга в это время аккуратно складывал, чтобы убрать к остальным.
— Сенат решил в очередной раз ограничить права лояльной нечисти, но сейчас они превзошли сами себя и решили ограничить их право на жизнь. Император Пётр Александрович заблокировал этот проект, посоветовав сенаторам больше думать об улучшении жизни граждан империи, а не страдать, хм, слово было заштриховано, и мы можем только гадать о том, какое именно его величество использовал. Он человек в большей степени военный, мог и что-нибудь брякнуть сгоряча, — ответил Гриша, а я закусил губу, чтобы не заржать.
Молодец, Пётр Александрович, чего уж тут.
— А кстати, почему вы задержались на два дня?
— Под метеоритный дождь попал.
— Что-то серьезное? — с тревогой поинтересовался управляющий, не заметив, как усмехнулся незнакомый пилот.
— Нет, но пришлось подождать, пока он стихнет.
– У каждого человека есть темная сторона, моя прекрасная Агата. Человеческая душа – это бездонный колодец. Никогда не узнать ни меры ее добродетели, ни меры ее подлости.
«Любая система , что заставляет человека думать, будто ложь в письменном или устном виде - небольшой грех , пагубна, - писал Листер.»
«Будьте стратегом во всём! Ведь главное — выиграть бой тут. И он постучал себя по голове. Помните, всесильных соперников не бывает».
На чужой роток не накинешь платок.
И, пожалуй, одного шокера мало. Капканов, что ли, еще купить? Хотя нет, я с моим везением сама же в них и угожу.
Ли был от природы хладнокровен и не привык сетовать на судьбу; обычно он лишь приподнимал бровь, лаконично приветствуя очередную неприятность <...>.
Я не могла разглядеть ничего, кроме глаз Сэмюэля, отражавших свет фонаря и ярко сверкавших в тени. Полные паники и широко распахнутые, они казались несоразмерно огромными.
– Они мертвы, – прошептал он, и у меня внутри все оборвалось.
...Мы сами создаём для себя большинство наших страхов. Если мы можем их создать, значит, мы в состоянии также и избавиться от них.
...прошлое, в отличие от будущего, не страдает расслоением на варианты.
– Знаешь, я мог бы оскорбиться и подумать, что тебе от меня нужен только секс, если бы не одно «но».
– Чем же я себя выдала?
– Ты испекла печенье. Мне никто и никогда не пек печенье. Если это не любовь, то я даже не знаю, как это назвать.
И чем больше я читал, чем более удивительным и чуждым становился для меня этот вид из окна – эти крыши, переулки и суета будничной жизни, – тем чаще рождалось во мне робкое, стесняющее грудь ощущение: быть может, я наделен даром ясновидения и раскинувшийся предо мною мир ждет, что я открою часть его сокровищ, совлеку с них покров случайного и ординарного и вырву найденное богатство силою поэзии из лап смерти.
Любить человека — всегда большой риск.
Этот пес, я не сомневаюсь, отлично понимает человеческую речь. От первого слова до последнего. Сам же он не говорит лишь потому, что так жить удобнее. Всегда есть возможность прикинуться дурачком.
Мы хорошо работали и неплохо отрывались. Иногда мы заваливались домой в два часа ночи, благоухая алкоголем и кебабами. Оглядываясь назад, я понимаю, что мы должны были отрываться усерднее! Теперь-то уже поздно. Я жалею, что в свое время так и не добралась до Ибицы. Не то чтобы я мечтала упиться до беспамятства на какой-нибудь пенной вечеринке, но тогда я хотя бы могла это сделать. Не ценили мы свою свободу
Бог простит. А я от толстовщины далёк. Как говорится, ударившему по левой щеке подставь правую руку предплечьем наружу, потом левым кулаком бей поддых, а правым локтем в челюсть. Вот тогда во всём мире наступит настоящая справедливость.
удержаться на верху гораздо проще, чем заново начинать все с нуля
Дело просто в том, что когда слишком часто видишь волшебные вещи, то перестаешь им удивляться.
— Какой ты славный. Если бы я уже не любила тебя, то теперь непременно полюбила бы за гениальные решения.
— Их легко принимать, когда не знаешь, к чему это приведет.
Лабин грохнулся, как груда очень злобных кирпичей.
Коли правитель твёрд, и расправа беспощадна, самыми трусливыми становятся те, кто были вчера самыми смелыми либералами.
После обвала — зеленый покой. После кошмара — утро.
“Толстым женщинам следует запретить появляться в купальных костюмах, от созерцания этого зрелища портится зрение.”