- Как-то это не по-людски, Лизка. Люди-то к ограблению годами готовятся... и то засыпаются.
- Оттого и засыпаются, что долго готовятся.
Ничто так не согревает душу и сердце, как Руки Любви.
/Гарри Симанович/
Но какая это жизнь, когда все, кто был тебе дорог, лежат на кладбище или разметаны по французским полям, а тебе остались лишь память и чувство вины.
Кладбища и раньше весьма меня привлекали. Они ухоженные, они недвусмысленные, логичные, мужественные, живые. На кладбище можно собраться с духом и принимать решения, лишь здесь жизнь приобретает четкие очертания — я, конечно, имею в виду не окантовку могил — и, если угодно, приобретает смысл.
Сэр Невил Гендерсон в своем докладе признается, что он был поражен отсутствием у нацистских лидеров чувства юмора. Они ведут себя с ужасающей серьезностью. Хотя на самом деле своей степенностью и важностью они напоминают животных.
Моя Родина – это страна русского языка, в которой я не из последних удальцов (а вероятнее всего – первый, поскольку умею говорить прямо и сочно, а не через героев – посредников) и я кровно заинтересован чтобы Родина здравствовала и продолжалась.
Пока мы живы — нет смерти, а смерть придет — нас уже тогда не будет…
Беспощадность - это не сила. Тирания - это не сила.
Но даже нацисты понимали, что если и было что-то, что давало больше власти, чем уничтожение слова, так это владение и управление им. В книгах была сила. Слова могли быть оружием, эхо которого звучало ещё долго после артиллерийского залпа. Они были не только оружием пропаганды, но и оружием памяти. Владеющий словом может не только толковать его, но и писать историю.
Главное - сок, кровь твоей истории. Ты должен быть ею одержим, она должна пробивать тебя, как электрический ток. Она должна так жечь тебе вены, чтобы тебе оставалось одно: дописать роман до конца, как если бы от этого зависела твоя жизнь. Вот что значит писать.
Заглянул в кабинет, охнул. Два раза. Сначала от удивления, когда увидел своего шефа. Потом от удара ребром ладони по затылку.
Я скажу тебе, Момо: самое опасное в жизни - это мечты, которые исполняются.
Железных людей не бывает, но даже если бы такие и встречались, то и у них был бы предел прочности. Мы способны выдержать определенные психические нагрузки, но это не значит, что наша психика станет терпеть любые перегрузки. И если бы мы относились, к ней хотя бы с той же заботой, с которой мы относимся к своим домашним питомцам, то вряд ли бы оказались на крючке у хронической усталости. Однако, как выясняется, четвероногие живут у нас лучше двуногих.
«Фрау Шмидт, с прискорбием сообщаем вам об утрате вашего задушенного покойником сына. Он умер, как и жил, в совершеннейшем недоумении».
– Вы не чувствуете себя несчастным?
– Нет. Мы с вами приехали из счастливой страны. Нас можно осчастливить комплектом постельного белья или килограммом полтавской колбасы… А представляете, сколько всего нужно французу, чтобы быть счастливым?
Так иногда бывает, и честь победы достается тому, кто просто опоздал к началу схватки…
– О да! Это понятно. У нас в Польше вдруг опять стали справлять пышные свадьбы. Наверно, мода такая пошла.– Вот-вот, и у нас. Причем замечено: чем больше на свадьбе гостей, цветов и подарков, тем меньше счастливых дней в супружеской жизни. – Аня отправила в рот последний кусочек зельца.– Как? – продавец не понял иронии.– А так, что как все деньги потратят на свадьбу, так потом не до счастья, а только работать и работать остается, – Максим улыбнулся.
Лизе и в голову не приходило, что она патриотка; но ей было по душе с русскими людьми; русский склад ума ее радовал.
Не все в жизни можно превратить в забавные истории
На земле валялась бамбуковая пика. Я яростно пнул ее, и она отлетела, издав глухой, пустотелый звук. Подобрав с земли, я поднял ее вверх. По моим щекам катились слезы. Бамбуковое копье против атомной бомбы! Это же просто трагикомедия! Вынуждены ли будем мы, японцы, беззащитные против такого оружия, оставаться на наших островах в ожидании уничтожения уничтожения без малейшего шанса на достойное сопротивление? Война перестала быть поединком.
— Да без разницы! — возмутилась мама. — Кира, ты пойми — проснешься утром и поймешь, что могла стать кем угодно, а превратилась лишь в жену и наложницу. Ты другая, Пантеренок, другая. И, как и я, ты захочешь большего, чем может дать любовь мужчины.— Так, давайте без ереси, — возмутился Араван, — воин дает женщине все, что ей нужно.Мама просто смерила его внимательным взглядом и ехидно спросила:
— Секс раз в неделю и приказным тоном "Где мой обед, женщина?!" — это, по-твоему, предел женских мечтаний? Ар, я всегда думала, что ты умнее толпы озабоченных собственной значимостью тар-энов, не разочаровывай меня.Араван смущенно умолк. Видимо, он не так безнадежен.
... невозможно субъекта сделать объектом, нельзя обобщить конкретное.
— Один человек не может столько всего чувствовать сразу — он разорвется.
— Если у тебя эмоциональный диапазон, как у чайной ложки, это не значит, что у нас такой же, — сварливо произнесла Гермиона и взялась за перо.
Я совсем забыл, что стою босиком, и с некоторым удивлением заметил, что сапоги так и висят у меня на поясе. Я хотел их надеть, прежде чем сесть на лошадь, но потом передумал. В конце концов, почему я должен что-то скрывать? Я не калека и не урод, и мои ноги, хотя и не совсем такие, как у других, все же обычные ноги. Теперь, когда я увидел людей уродливых не внешне, а духовно, в себе я уже не находил ничего необычного.
Нет, я больше не хотел притворяться. Если Джойсан и ее родня не примут меня, как обычного человека, — это их дело. Мы просто откажемся от стары: клятв и оба будем свободны. Я отвязал сапоги и забросил их в кусты, и мне сразу стало легче, словно с души скатилась давившая ее тяжесть.
— Молодец! — с улыбкой сказал Нивор. — Всегда будь собой, Керован, и не думай, что все люди одинаковы. Я верю в тебя!
Неужели смерть - жирная и окончательная черта под всем, что было до неё? Неужели у меня больше вообще ничего не останется? Дыхание. Воспоминания. Эмоции. Отзвуки любимых голосов. Придется бросить всех, кто был рядом, согласиться с тем, что твои действия, планы, чувства превратятся в ничто.Ты испаришься, и от тебя останется только пустота.