Я повернулся с неприятным чувством зависимости, какое испытывает всякий, если хозяева делаются бесцеремонными.
Как верить людям, если самые близкие и любимые, те, за кого ты, не раздумывая, готов умереть даже не пытаются тебя понять и поддержать.
«Семнадцать трупов за последние полгода. Семнадцать „произведений искусства“. Каждая поза, каждый жест, каждая рана были частью чудовищного послания, которое Артур так и не смог расшифровать».
Кошмар, лишенный неизвестности, перестает быть кошмаром. Человек не боится темноты, он боится того, что в ней. Включи свет, и все обретет прежние очертания.
Смерть всегда легче и безболезненнее, чем жизнь! Но мы-то выбираем жизнь. Потому что на самом деле смерть не ее противоположность, а просто один из вариантов выбора. Смерть наступает тогда, когда тебе не остается ничего иного.
— Непоседа и Зверобой — приятели, а приятели всегда должны помогать друг другу.
— Увы, бедная Хетти, ты плохо знаешь людей. Приятелей иногда надо остерегаться больше, чем явных врагов, а приятельниц-тем более.
Неплохая вечеринка, только вот беседу мы вели не очень-то приятную. Сплошные трупы, алиби, шантаж…
У кошек всё иначе.
Когда я говорю, что влюбилась, это значит, я просто счастлива, что такое существо есть на свете. А уж если вдруг оно рядом со мной какое-то время будет находиться - вообще сказка, праздник! И ничего мне от него больше не надо. Пусть что хочет, то и делает. Ну, если по голове меня погладит, я, конечно, от счастья растаю. А нет - так нет, не беда и не повод для грусти. Погляжу на него, послушаю да и пойду по своим делам. Вот это я называю - влюбиться.
... сам мир держится на двух основах, дисбаланс допустим, но до каких-то пределов. Как только один полюс перестанет существовать, вся сила перейдет ко второму – и тоже его разрушит.
Принца уже не жду, но к стуку копыт ещё прислушиваюсь
Тела надо сжигать? Ну что ж, церкви это не понравится. Это помешает их планам на Судный день, когда мы типа все восстанем из могил в едином грязном объятии.
Оправдаются те, кто виновен.
В центре холла Доар пошел медленнее, и его руки заметно напряглись.
- Не пойму, ты опытным путем пытаешься определить, сможешь ли таскать меня по дому, если вдруг я действительно что-нибудь сломаю? - тихо спросила я.
- Молчи, Аделис, - процедил он.
- Тебе тяжело, да?
- Ты портишь романтический момент.
...будучи обиженным, он терял естественную способность противиться обиде, жаловаться или протестовать, он мог лишь заплакать, замкнуться, забиться в какой-нибудь закуток, обособиться от людей. Позже, когда подрос, мог выругаться, надуться, но не покаяться (если был виноват) или оправдываться (если был невиновен). Он сам не рад был этой особенности своего характера, и сколько натерпелся через нее, одному лишь ему известно. Хорошо еще, если рядом были друзья, которые знали его и при случае могли защитить. Если же ни друзей, ни свидетелей рядом не было, он все переносил молча. Доказывать, божиться, спорить или «брать горлом», как некоторые, было противно его существу, его лишь охватывала неодолимая тоска, которую он мучительно переживал наедине с собой.
...удовольствие и наслаждение приносит занятие, которое человеку по душе.
- Страх смерти - самый необоснованный из страхов, - говорит Альберт, - потому что, когда ты мертв, ничего плохого с тобой уже не случится.
– Ну-ка, Володька, садись подальше на асфальт! – вновь подхватила я ленивого пуделя.
– Как ты его назвала? Апчхи! Володька? – изумился Заяц.
– Ну, да… – растерялась я. – Володька. Обычное вроде имя.
– Но… Апчхи! Не для собаки!
– Я как-то об этом не задумывалась, – честно призналась я, сочувственно глядя на хлюпающего носом Артема.
– Ему бы подошло другое имя… Апчхи! Например, Пьер.
Мы вдвоем уставились на невозмутимого Володьку. Тот сидел с непробиваемой мордой, будто не его сейчас обсуждали. Да, ну какой из него Пьер!
...все знать неинтересно. В жизни должно быть место неожиданностям!
Страх возникает, когда не знаешь, чего ждать.
За преподобным водилась привычка переспрашивать — очень удобная привычка, когда не знаешь, что ответить.
За оплошности правителей всегда расплачивается народ.
На свете нет таких простых вещей, чтобы их можно было исчерпать одной фразой.
Я люблю тебя больше, чем самого себя, больше, чем свою собственную семью, ради всего святого. Не хочу больше и шага сделать в этом мире без тебя,
На спине Анди Борхерта можно было бы легко закрепить широкоэкранную телевизионную панель, и она не выступала бы за его плечи.
Живешь себе, живешь, и ничего страшного не случается. Но и ничего хорошего тоже! Тебя наказывают твоей же собственной жизнью.