– Опять читать пошёл, – печально вздохнула Анна Матвеевна, глядя ему вслед. – Уж лучше б влюбился, что ль…
– От него дождёшься, – в один голос поддержали сестрицы. – Тока с Вакулой и ходит!
Но ведь в те невинные времена чистая мужская дружба их брата с простым кузнецом никого не смущала и на всяческие неприличные мысли с пошлыми шуточками никоим образом не наводила. Вот жили же люди, а?
Не разочаровывай меня, Куинси, в ту ночь ты выжила не для того, чтобы теперь так глупо умереть.
Кто ничего не делает, с тем ничего не станется.
- Теперь, когда я тебя знаю, то думаю, что ты ничего
«Перед лицом смерти все мы братья». А интересно, если бы в мире совсем никто не умирал, мы что, стали бы совсем одинокими?
Я очень прошу тебя, доченька, не плакать по мне и не горевать. Не надо сердечного горя и сожаления, от этого будет тяжело тебе, и мне там тоже будет тяжело. Живи радостно. Это важно – жить радостно, не утяжеляя свою жизнь ненужными сожалениями, непрощенными обидами, незаживающими душевными ранами. Я только недавно понял, что ничего не бывает «за что». Бывает только «для чего-то» и иногда «вопреки». Люди живут, страдают и любят не «за что-то», а «для чего-то», и бывает, что и «вопреки». «За что-то» – это всегда прошлое, которое не исправить, «для чего-то» – это всегда будущее, в котором можно что-то понять, что-то пройти и что-то еще сделать. И умирают тоже всегда «для чего-то», устремляясь в будущее, как это ни парадоксально, и «вопреки» всем нашим привязанностям и пониманию смерти. Так что ты не плачь, не надо.
— Просто вы еще очень молоды…
— Сказала та, кто старше меня на три года, — усмехнулась Наташа. — «Ах, жить осталось так мало… мне уже семнадцать лет»
Иди вперед и мир пойдет вместе с тобой. Или сиди в одиночестве.
Теперь люди приезжают и почти сразу уезжают, думая, что увидели и поняли Венецию. А Венеция похожа на синьору, которая в зрелом возрасте по-прежнему очень обаятельна. Всем она показывает только украшенное косметикой лицо, но, чтобы завоевать ее любовь, надо долго ухаживать за ней и узнать все ее тайны.
Мелодии уже и без того были пропущены через легкие аккордеона и имели такой разговорный характер, что не уступали любому голосу.
Мы живем в постиндустриальном, информационно ориентированном мире, где все граждане считают себя экспертами во всем.
Ибо на что нам дьявол, когда есть человек?
Итак, вы теперь не хуже меня самого знаете, что я представляю собой: безумец, но последовательный в своем безумии.
Я не говорю, что ты не должна грустить и испытывать угрызения совести. Но прошлое должно было по крайней мере научить тебя ценить жизнь. Показать ее безудержную, драгоценную радость
Поленница – серьезная вещь. Она не падает в цене на финансовой бирже. Она не ржавеет. Она не подает на развод. Она просто стоит и делает одну-единственную вещь – ждет зимы. Это сберегательный счет, который напоминает вам о вложенной в него работе. Холодным январским утром поленья пробудят в вас воспоминания о весенних деньках, когда вы пилили, кололи и укладывали дрова, запасаясь ими на зиму. Вы вспомните искривленное дерево, которое не сдавалось под ударами топора, и полено, положенное в поленницу неровно, отчего в конечном итоге она вся завалилась. Вы унесетесь в воспоминания, да.
(...) вид поленницы вызывает умиротворение. Многие любят строить поленницу так, чтобы ее было видно из кухонного окна. Людям нравится такой вид, как в былые времена, так и сегодня. Подобно геологическому слою на склоне горы, поленница напоминает о проделанной годом ранее работе. Краски необычных сортов деревьев будут вносить разнообразие в поленницу, не очищенные от коры поленья маленьких деревьев будут выглядывать маленькими кругами на фоне других дров, свидетельствуя о том, как метко работал топор. Ведь дрова – это строительные кубики, и независимо от того, разобрана поленница или нет, она всегда будет носить черты того, кто рубил и укладывал дрова.
То, чему мы часто и с радостью предаемся, то, что доставляет удовольствие и превращается в привычку, очень не хочется терять.
Я всегда вижу во всем только самое худшее. Может, поэтому, я всегда его нахожу. Может, я упускаю все хорошее - возможности и перспективы, - потому что я просто их не замечаю.
Великая тайна становилась тут ясной, как день: не богатством своим, не силой, не красотой заслужил он руку Элизабет, не обаянием. Он заслужил ее своей смертью.
Мы унаследовали немало всяких понятий от наших не таких уж дальних предков-пионеров, которые вступали в единоборство с этим континентом, точно Иаков с ангелом, и выходили победителями из борьбы. От них нам досталось убеждение, будто американцы, все как один, прирожденные охотники. И вот каждую осень множество людей берется доказывать, что, не имея ни таланта, ни навыков, ни знаний, ни практики, можно без промаха палить из ружья и винтовки. Последствия этого ужасны.
— Признайся, после какого-то возраста к людям приходит специально обученный человек и внедряет в голову желание оженить всех непричастных?
- Я собственной головой живу... - Да вы король, должно быть.
Сострадание находится в сердце врачебной практики: медицину можно описать как союз науки и доброты.
Даже если ты не можешь увидеть собственных чудовищ,это не значит,что их нет.
Люк шагнул к Мэй и обнял её. Прижался щекой к щеке, а потом поцеловал. Крепко и нежно поцеловал свою девушку. Он обнимал светловолосую, словно хотел на всю жизнь, до самого последнего вздоха запомнить её тепло и нежность. Впитать в себя её запах, встроить в свою ДНК её улыбку, свет глаз и дыхание. Чтобы Мэй действительно стала частью его самого. Ведь это хорошо и правильно – любить кого-то больше жизни. Любить так, чтобы никакие военные программы не заставили забыть и покинуть. Любить до слёз, до боли в лёгких и сердце, любить до последнего вздоха.
– Я вернусь, – тихо сказал Люк. – Ведь Потрёпанный Птах вернулся к своей Синей Птахе. Он вернулся к ней, и я тоже вернусь к тебе. Оставайся тут и дождись.
Жил да был замечательный дракон, он обитал неподалеку отсюда на вершине горы. Дракон испражнялся гроздьями земляных орехов. Писал лимонадом. Когда простужался, из носа текло суфле из алтея. В ушах вместо серы помадка. В пупке вместо вонючей грязи карамель. Если слышал что-нибудь грустное, то плакал ананасовым сиропом. А если ложился спать на живот, к утру между ног образовывалась сладкая лужица сбитого крема.