Мы вам дадим небогатые подарки. В ваш карман положили по тысяче рублей денег, в мешок — немного муки, сахара (2кг), мяса, на холодную закуску две банки консервов. Для чего это делается? Это дается не вам, а вашей семье, вашим друзьям, чтобы отметить эту радостную встречу, а не для того, чтобы пропивать или сожрать в дороге.
Чарка водки! Не у всякой семьи есть чарка и деньги на это. Не у всякой семьи есть сметана, блины, мясо на закуску, не у всякой семьи есть сахар и чай.
Ты приедешь домой, к тебе явятся друзья, будут пожимать руку твоей жене, поздравлять с приездом дорогого мужа, поздравлять детей твоих, которые с детской радостью будут смотреть на своего отца. Жена, счастливая, взволнованная, захочет в этот знаменательный день своей жизни сделать широкий жест, щедро угостить гостей, отметить твой приезд, но она будет скована бедностью, смущена. Вот для этих целей вы и должны привезти армейские подарки.
Я хочу отдавать. Мне, в отличие от всех вас, не нравится только брать. <...> Мы живем в мире, придуманном и построенном миллионами тружеников. Большинство из них давно умерло, не получив за свою работу практически никакого вознаграждения. Но меня не интересует, узнают ли люди о том, что я создал; достаточно, если мои изобретения принесут пользу, если кто‑то будет зависеть от них, считая это само собой разумеющимся. Как все мы зависим, например, от английской булавки. Кто нынче может сказать, чье это изобретение? Никто
В мире, где за каждым охотится смерть, приятель, нет времени на сожаления или сомнения. Время есть лишь на то, чтобы принимать решения.
Мы живем в жестоком мире. Человек человеку - волк.
Любовь к деньгам - это язва Америки, и ради нее люди готовы продать свою честь и доброе имя.
Есть вещи, которые невозможно представить, но можно назвать. Получив имя, они изменятся, перельются в другую сущность и перестанут соответствовать имени, и тогда их можно будет назвать снова, уже по-другому, и этот процесс — завораживающий процесс творения — не имеет конца; вот слово, которое называет, и слово, которое означает. Понятие как организм и текст, как вселенная.
"Иногда, мысли, отравленные, сильнее самого страшного яда действуют."
Как же и вправду хочется, чтобы рядом был всегда сильный, надежный, заботливый мужчина... чтобы вот так спрятаться в его крепких объятиях от всех бед, и уже ничего и никогда не будет страшно.
- Ну и лентяйка, - говорила тетя Марта. - Только читает и читает. Занялась хотя бы рукоделием.
Осталась только любовь. Оказывается, она бывает разная. Есть и такая, как у вас, выстраданная, вымученная, пришедшая не сразу, а с годами. Любовь особая, а потому нерушимая.
С земли ты встаешь чудовищем и больше не интересуешься тем, как ты выглядишь. Почему? Ну хотя бы потому, что никто не считает себя чудовищем, а значит, чудовищами тебе кажутся все остальные.
Если завтра мы проиграем, то на милосердие рассчитывать не приходится. Нас будут обвинять в том, что мы убийцы, - как будто солдаты во все времена занимались не тем, что убивали. Идеалы, в которые мы верим, будут осмеяны. Не пощадят никого и ничего. Наши могилы уничтожат. Оставят памятники лишь тем, кто в глубине души был на стороне врага, - подумаешь, какое геройство! А подвиги, которые мы совершаем каждодневно, наши страхи и наши надежды, память живых и мертвых товарищей - все это будет предано забвению, и потомки никогда не узнают правды. Они будут думать, что мы болваны, и пожертвовали жизнью ради глупейшей цели. У вас больше нет выхода. Пусть завтра победят враги, пусть закончится война и наступит мирная жизнь. Но вам не будет покоя. Вам не простят, что вы остались в живых. На вас будут взирать с презрением. Или, в лучшем случае, так, будто вы ископаемый мамонт. Среди других вы всегда будете чувствовать себя чужими. Такой участи вы себе желаете?
Если хочешь узнать человека получше, смотри не на то, как он обращается с равными, а на то, как ведет себя с подчиненными.
Гнев сложно посадить на цепь.
В двадцать один так хочешь найти любовь, что видишь её в лице каждого чужака...
- Я скорее умру, чем предам его доверие.
- Большое дело, ты ведь и так уже мертвый, - заметил Рон.
- Ты всегда тактичен, как затупившийся топор, - оскорбился Почти Безголовый Ник.
Прошлое должно оставаться в прошлом. Хотя бы для того, чтобы дать будущему шанс.
Самый необитаемый из всех островов - толпа.
Я сама знаю, что еще молода и прекрасна телом, но, право, иногда мне кажется что мне 90 лет. Так износилась душа.
Разочарование открывает перспективу хаоса.
Я люблю книги, люблю держать их в руках, пробегая заглавия, которые звучат как голос за таинственным входом или наивно открывают содержание текста.
"One minute the teacher was talking about the Civil War. And the next minute he was gone. There. Gone. No 'poof.' No flash of light. No explosion."
— Sam
хотела уже симулировать обморок, но что-то не получалось. М-да, не леди я. Не леди.
Калягин часто не понимал художника. В основном такое бывало, когда речь шла о материях, требующих особенных слов. Например, о чувстве вины. Калягин после случая в Вытегре постоянно задавался вопросом: вот есть Бог, вот есть он, Калягин. Он, Калягин, сделав что-то неправильное, чувствует иголку в мозгу. Возможно, это называется «совесть». Ну а Бог, Он вину испытывает? Вину за отчуждение от человека. Ему известно такое чувство? Рза на это улыбался лукаво. «Ему известно такое чувство через вас. В ваш мозг колет, и в Его мозгу отзывается, — говорил он не то серьёзно, не то подсмеиваясь.
“Walking along a blade’s edge was only fun until the blade stopped being a metaphor.”