Если верить Фрэнсису Скотту Фицджеральду, то, если внести в повествование объективность, оно будет воздействовать сильнее: Рассказывайте о невероятных событиях, как если бы они были самыми обычными, и вы научитесь азам искусства литературы.
— Извините, я тороплюсь на занятия.
— Но сладости вы любите? — уточнил господин Норлинг.
— Конечно. Кто их не любит? — ответила быстро и сделала два шага в сторону. — Позвольте откланяться, мне нужно бежать. — Вытянула шею в сторону пошатывающихся пьянчужек сомнительного типа. — О, вижу знакомых! До встречи, господин Норлинг!
двадцатый век не нуждался в цирках - он превратил в цирк саму историю.
Ибо - что наша жизнь без кошек? Кошки - это меховые цветы. Из них можно собирать букеты. И благословенны руки тех, кто утешает братьев наших меньших и заботится об этих "цветах". И я горячо верю, я убежден: ваши кошки обязательно замолвят за вас словечко перед Богом.
Наверное, правду говорят, что страдание не любит одиночества. Даже умирать легче, когда вокруг тебя умирают другие.
"– Правда… какое ёмкое слово, не находите? Что есть правда, отец Пауль? Всего лишь ложь, в которую мы верим."
— Но неужели ты считаешь, что найдется немало таких, как ты, кто не отдал свое сердце ни той ни другой стороне?
Ласково потрепав Артура по темной гриве, мой супруг спокойно произнес:
— Убежден, что большая часть людей предпочтет тот дом, который сумеет обеспечить им мир, благополучие и защиту.
Овен не признает коллективного мнения, а Телец не поступится субъективностью. Близнецы – единственные в своем роде. Рак ищет первопричину, Лев – цель, а Деве нужен план, но над воплощением этих замыслов работают в одиночку. Лишь во второй половине зодиакального пояса мы начнем проявляться: в Весах – как понятие, в Скорпионе – как качество, в Стрельце – как голос. В Козероге к нам вернется память, в Водолее мы прозреем, и только в Рыбах, последнем и древнейшем из зодиакальных знаков, мы обретем самость и некую целостность.
— Сейф могут взломать или даже стащить целиком, а карманы всегда со мной. И их содержимое, соответственно, тоже.
— То есть если тебя раздеть — ты станешь беспомощным?
— Нет, женщина, если меня раздеть — ты станешь беспомощной. — Магос ехидно сощурился.
Лет двадцать назад Нина от такого заявления покраснела бы и лишилась дара речи. А сейчас только усмехнулась:
— Начинай, проверим.
Ведь мы набиты предрассудками, чванством и ханжеством и обожаем судить о том, чего не понимаем.
Существует колоссальная пропасть между словом произнесенным и словом напечатанным. Иногда сказанные вами предложения переворачиваются так, что истинное значение полностью извращается.
Поверь мне, девочка, я и не думала думать то, что ты подумала, я подумала.
В самый момент моей смерти, то есть всего несколько секунд назад, Бог задал мне наконец свой знаменитый Вопрос, тот самый, который он задает каждому из нас.
Вопрос Вопросов.
Сказать, что я был изумлен, — это ничего не сказать: оказывается, мне предстоит решить, должно ли человечество существовать дальше, да или нет.
Вот так.
Очень просто.
Просто, да все же не легко. Потому что дело в том, что ответ каждого умершего падает на чашу весов, где уже находятся миллиарды предыдущих ответов. И если в один прекрасный день число «нет» перевесит число «да», человечество окончательно погибнет.
Так что все очень даже серьезно.
Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что речь и правда идет о Страшном Суде, с той лишь разницей, что здесь не Бог судит людей, а люди попросту судят самих себя. И от голосования не отвертишься — да-да, я спросил на всякий случай.
Как только мы даем ответ, наша последняя задача считается выполненной, и мы умираем насовсем. Таковы условия договора.
Я обратил внимание Бога на то, что для последних мгновений нашей жизни обстановочка получается средненькая, что он мог бы уж постараться и устроить что-то вроде небольшого праздника, пирушки, но у него, похоже, не было настроения шутить, и тогда я тоже принял серьезный вид и стал размышлять над тем, что же мне ответить на Вопрос Вопросов.
Протянув немного время, что, как мне кажется, было вполне законно, я пришел к выводу, что, хотя бы ради тех, кто мне дорог, ради моего сына Лео, внучки Ивуар, а также в память об Алисе, моей дорогой Алисе, с которой я так надеялся встретиться когда-нибудь там, наверху, — то есть здесь, я могу дать только один ответ. Конечно же, человечество должно жить дальше.
Тогда я просто ответил: «да».
И закрыл глаза, смакуя последнее мгновение своего существования. Я только что произнес свое последнее слово, внес свой вклад в огромное дело: я рассудил, что человечество должно жить дальше. «Да» — прекрасное последнее слово, гуманный поступок, дающий остальным надежду на будущее, которого у меня больше не было.
Я уходил из жизни с легким сердцем, на пределе восторга.
Карцером в корпусе служили две совершенно темные комнаты, в одну из которых я и был заперт. Заключенный получал только кусок черного хлеба и кружку воды — и больше ничего. Очутившись в темноте карцера в первый раз, я скоро почувствовал сильную скуку. Бездеятельность буквально тяготила меня. Я начал делать гимнастику, пел отрывки из опер, но, несмотря на все это, время тянулось чрезвычайно медленно.
Прошла неделя, я все сидел. Тогда я придумал новое занятие... Я стал учиться лаять и выть по-собачьи. Через несколько дней я развил этот талант до совершенства. Я умел передавать лай собаки на луну, представлял, как лают две собаки при встрече, одна огромная и сильная, лающая басом на маленькую собачонку, которая в ответ, поджав хвост, тявкает со страхом из-за угла на большую, и т. д.
Это, казалось бы, совершенно бесполезное занятие впоследствии имело практическое значение. Когда я плавал по Амуру в почтовой лодке, то ночью мое уменье лаять по-собачьи оказывало нам большую пользу. Часто, плывя в темноте в безлунные ночи по реке, мы с трудом различали очертания берегов и не знали, где находятся селения. И всякий раз, когда нужно было пристать к берегу, мой товарищ, командир почтовой лодки, серьезно говорил мне: «Петр Алексеевич, будь так добр, полай немножко».
Я не заставлял себя просить, и мой звонкий лай тотчас же разносился по широкой реке. Через несколько минут на мой лай отзывались собаки из селений на берегу, и мы могли тогда легко ориентироваться и приставали к берегу. Так в жизни всякое знание может пригодиться.
Дни бегут точно легкие серны, невозврат- ной проточной воды. Как на лошадь не вскочишь на серну, не оденешь на серну узды.
...жестокость - оборотная сторона трусости...
- Господь заявил, что нашлет чуму на мир и смоет нынешний порядок вещей, - продолжал я. - Очевидно, Он имеет в виду какую-то жидкую разновидность чумы.
Дорога в ад вымощена пиар-ходами.
Рано или поздно, так или иначе.
Однако этого мало. Они еще не плачут, а значит, этого не достаточно.
Югэн, или прелесть недосказанности, - это та красота, которая лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность. Её может вовсе не заметить человек, лишённый вкуса или душевного покоя.
- Он был провидец, видимо. - Или дурак. Мне самой эта граница всегда представлялась опасно тонкой.
-Ну, хозяин, засели мы, что гвозди, - ни туда ни сюда.
Это и есть ключ к системе мини-привычек. Вы собираетесь выполнять каждый день настолько мелкое действие, что просто не сможете потерпеть неудачу.
Я не знаю, каков этот город Нью-Йорк, но мне трудно вообразить себе, чтобы Нью-Йорк был лучше, чем Лиза.