мужчина не теленок, его просто так не увести. А кто думает по-другому, просто витает в облаках. Если мужчина позволил себе быть уведенным, значит, сам этого захотел.
Разгорелся жаркий, свирепый спор. Каждый слушал только себя.
Покатило перекричал всех:
— Тут у нас по лагерю ходила геббельсовская книжонка под названием «В застенках ОГПУ». В ней правды много. Но эту правду Геббельс использует против нас. Читаешь — и сердце кровью обливается. После войны все будет по-другому. Будем беречь человека, людей. Вот за это я сейчас и воюю…
Эти слова мне запали в душу. Не только партизаны, но и фронтовики наши вели такие вольные разговоры. И чем ближе к врагу, тем были они смелее.
Папенька у меня был гномом очень трогательным - в смысле, умудрялся потрогать всех за больные места...
Когда вы молоды и напуганы, очень легко показаться более жестоким, чем вы есть на самом деле
Она возникает, когда возможности бегства через превращения исчерпаны и все оказывается напрасным. В меланхолии человек чувствует себя уже загнанным и схваченным. Ускользнуть невозможно: превращения кончились, нечего даже пытаться. Человек прошел по нисходящей: он был добычей, служил пищей и превратился в падаль или экскременты. Процесс прогрессирующего обесценивания собственной персоны путем переноса находит свое выражение в чувстве вины. Немецкое слово Schuld, то есть вина, первоначально означало, что человек находится во власти другого. Чувствует себя кто-то виновным или чувствует добычей — в основе это одно и то же. Меланхолик отказывается от еды и объясняет это тем, что не заслужил. В действительности же он не ест, потому что полагает, что сам уже съеден. Заставляя его есть, лишь сильнее будят в нем это чувство: его рот как бы направлен против него, ощущение такое, будто перед ним держат зеркало. Он видит в нем рот, занятый едой, и то, что едят, — он сам. Он всегда ел, и вот теперь пришло ужасное и неотвратимое наказание. По сути, речь идет о самом последнем из возможных превращений, которое маячит в конце любого бегства, — о превращении в съеденное — и, чтобы его избежать, каждый из живущих ударяется в бегство, превращаясь кто во что может.
Мы становимся пожилыми, когда перестаем надеяться в будущем на что-нибудь приятное.
Только лишения учат наслаждаться маленькими праздниками.
Ратлидж имел свой дар понимания некоторых убийц, за которыми он охотился, и возбуждение от самой охоты становилось навязчивым. Ратлидж где-то читал, что человек — самая трудная добыча. А полицейский имеет поддержку общества в занятиях этой охотой.
Она не могла понять, как люди могут быть врагами, когда они знают, что умрут, перестанут быть, потеряют свой образ. И что пользы будет в том, что они были врагами, не разговаривали друг с другом, а если разговаривали, то говорили обидные слова?
– Зима – время года с характером. Она может быть тихой и нежной, а может разразиться пургой, которую переживешь, только если ледяная госпожа сжалится. Она обворожительна…
— Каждый шаг человека есть ошибка, если не руководствуется он любовью и милосердием. И если будете честны перед собою, господин генерал, то признаете…
Сильная женщина дорогого стоит.
...В благодатных странах люди обычно бывают изнеженными и одна и та же страна не может производить удивительные плоды и порождать на свет доблестных воинов.
Их воображение находилось в таком же расстройстве, как и их тела, и полку добровольно раскаявшихся "эмиссаров дьявола" прибывало день ото дня.
Они поднялись по склону холма к Плас дю Казино. Престарелая пара, выгуливающая своего завитого и выстриженного пуделя, остановилась и уставилась на них, неодобрительно качая головами и сурово поджимая губы.
— Что это с ними? — спросила Анна.
— Мне кажется, ты нарушила принятый в Монако неписаный закон о том, как принято одеваться. Здесь девушка, которая осмеливается выйти на улицу в мужских трусах, может легко пойти за это под суд. Дикий народ!
Здесь, внизу, ничто не полагается на зрение. Оно — всего лишь одна из возможностей.
Не помню, кто сказал: «Счастливый брак — это когда люди дают ЖИТЬ друг другу».
Правильно на сто процентов.
Не ущемляют свободу, не загоняют в рамки, не начинают перевоспитывать.
Я вижу себя сейчас, - говорила она. - Вижу, кем хочу стать через десять лет. Но я не знаю, как добраться из пункта А в пункт Б.
Сколько изменений необходимо претерпеть, прежде чем ты перестанешь быть собой? Сколько досок надо заменить, чтобы сказать, что ты построил новый корабль?
Но в одном лишь не отступай,
На разрыв иди, на разлуку,
Только подлости не прощай
И предательства не прощай
Никому: ни любимой, ни другу!
В. Зоркий как-то сформулировал, что «рецепт удачного биографического фильма о музыканте известен давно — тяжелое детство, родовая травма, сложные отношения с окружающим миром, тернистый путь к славе. Далее со всеми остановками: первые деньги, первые женщины, первые наркотики, все то же, но уже по второму кругу, падение и кэм бэк в блестках и лучах славы
Людям свойственно желать правды. Но они редко эту правду выдерживают. Соишком тяжелое испытание. Особенно для любви.
Я рассматривал единорогов. У себя дома я их видел раньше, но никогда особо не задумывался о том, насколько они прекрасны. И главное практичны. Ведь их можно было бы вращать над костром, взяв за рог.
Иногда тени зависти застилают свет родства, и близкий человек становится опаснее любого врага.
Один вечер не может перечеркнуть всей жизни.