... как это женщины в самом деле не способны переносить ничего, кроме трагедии, нищеты и физической боли; вот утром сегодня, когда он был там, где, казалось бы, совсем не место шестнадцатилетнему подростку, и занимался уж таким неподходящим делом, будь ему даже дважды шестнадцать — гонялся где-то за городом с шерифом и выкапывал трупы изо рва, она возмущалась во сто раз меньше папы и была в тысячу раз полезней его, а сейчас, когда он всего-навсего идет в город с дядей посидеть какой-нибудь час или немножко больше в конторе, в той самой, где он, наверно, провел добрую четверть своей жизни, она совершенно выкинула из головы и Лукаса Бичема, и Кроуфорда Гаури, как будто их вовсе и не существовало, и опять ничего слышать не хочет, зарядила свое, как будто вернулась в те времена пятнадцать лет тому назад, когда она только еще начала внушать ему, что он не умеет сам застегивать себе штаны...
– Известно ли тебе, о чем мы просим серегалов в наших молитвах?
Странный вопрос.
– О милости?
– Нет, – ответил Ублала. – Мы просим их держаться от нас подальше.
Пятый день путешествия. Меня не ограбили, не нашел очередной кандидат на руку и сердце, меня не продуло, спина не болит. Мне страшно.
Трудно было примириться детскому уму и чувству с мыслию, что виденное мною зрелище не было исключительным злодейством, разбоем на большой дороге, за которое следовало бы казнить Матвея Васильича, как преступника, что такие поступки не только дозволяются, но требуются от него как исполнение его должности; что самые родители высеченных мальчиков благодарят учителя за строгость, а мальчики будут благодарить со временем; что Матвей Васильич мог браниться зверским голосом, сечь своих учеников и оставаться в то же время честным, добрым и тихим человеком. Слишком рано получил я это раздирающее впечатление и этот страшный урок!
Что делаю? Что может делать в будний день, в три часа пополудни, сорокадвухлетний честолюбивый образованный мужчина, житель мегаполиса? Я варю борщ.
Огромный негр встал перед Псиной. Мертвый голубь с раздувшимся от разложения животом и торчащими во все стороны перьями болтался перед лицом бродяги.
– Где Себастьян? – Футболист развернул кисть, и труп начал раскачиваться. Как маятник. – Скажи мне, или для тебя начнется День благодарения, часть вторая.
Псина не любил черных, и они отвечали ему тем же. Он всячески старался избегать контактов с темнокожими бродягами, выбирая окраины Виктори, где мог поправить себе настроение и мирно нищенствовать.
– Где? – Глаза большого чернолицего были маленькими и безжалостными.
У Псины не было друзей, но имелся один знакомый, который давал ему бухло за доставку пакетов и слежку за разными людьми. А бывало, что он стоял для этого человека на стреме. Звали щедрого знакомого Себастьян Рамирес, и бродяга не собирался рассказывать про доброго самаритянина какому-то ниггеру в пиджаке.
– Я не знаю, кто…
Коленная чашечка негра врезалась в грудь Псины. Он закричал, и тут же дохлая птица заткнула ему рот.
– Лжец, – сказал чернокожий мужик.
Труп голубя имел вкус грязи и перьев, а его клюв поцарапал Псине нёбо. Бездомный безрезультатно пытался оттолкнуть сильные руки обидчика.
Однако вскоре чернокожий громила и сам убрал голубя.
Кровь наполнила рот Псины и потекла по подбородку тонкой алой струйкой, похожей на змеиное жало. Испуганные больные глаза смотрели на мучителя.
– В следующий раз я засуну его поглубже, – пообещал негр.
– Тебе лучше ему поверить, – посоветовал рыжий.
Рябой азиат наблюдал за происходящим с легкой заинтересованностью.
Псина сплюнул кровь.
– Его здесь нет.
– Куда он пошел?
Бродяга не хотел злить Себастьяна, даже несмотря на то что ему грозили засунуть в рот мертвую птицу.
– Пошел в задницу, ниггер, – сказал он.
– Он снова принялся за свое, – заметил рыжий.
Азиат лишь пожал плечами.
Чернокожий тип нахмурился и снова врезал Псине коленом в грудь, но теперь вложил в удар еще и вес своего тела. Бродяга закричал, и голубь вновь заставил его смолкнуть. Соленая бусина левого глаза птицы скользнула по языку, давление на грудь усилилось, и ребро, когда-то сломанное бандой хихикающих черных подростков, треснуло в третий раз за три года. Псина попытался закричать, но ему мешали перья.
Рыжеволосый парень зевнул и посмотрел на азиата.
– Что следует подавать с индейкой?
– Потроха.
– Кажется, сейчас они появятся.
– Только не на мои туфли, – сказал негр, убрав птицу.
Псина повернул голову, и его вырвало на асфальт желчью с попкорном.
Рыжий посмотрел на своего напарника-азиата.
– Никогда не понимал, кто может такое есть.
– Ну, теперь тайна раскрыта.
– В следующий раз птица отправится до самого конца, – предупредил мучитель. – Где Себастьян?
Псина сплюнул на асфальт и вытер бороду тыльной стороной ладони.
– Он пошел в…
Вспыхнула молния.
Рыжеволосого развернуло на девяносто градусов, он упал на землю, зажав рукой левое плечо, и только в этот момент прозвучал выстрел.
Я хожу в цилиндре не для женщин -
В глупой страсти сердце жить не в силе, -
В нем удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.
Сумасшедшие никогда не предполагают, что они помешались.
Он начал доказывать, что людей, как собак, можно разделить на куцых и длиннохвостых. Куцыми бывают люди, - говорил он, - и от рождения и по собственной вине. Куцым плохо: им ничего не удается - они не имеют самоуверенности. Но человек, у которого длинный пушистый хвост - счастливец. Он может быть и плоше и слабее куцего, да уверен в себе; распустит хвост - все любуются. И ведь вот что достойно удивления; ведь хвост - совершенно бесполезная часть тела, согласитесь, на что может пригодиться хвост? а все судят о ваших достоинствах по хвосту.
Некоторые люди свято верят, что им больше нечего терять. Мимо таких я обычно прохожу на цыпочках и стараюсь не злорадствовать.
Чужая душа, ты знаешь, темный лес, а девичья и подавно.
Интересно, что печальнее - когда кто-то оплакивает тебя после твоей кончины или когда нет никого, кто будет по тебе скучать?
Кабы орлица к ворону в гнездо по своей воле вошла, чем бы она стала?
Причина, по которой большинство людей мало чего достигают или имеют в своей жизни, заключается в том, что они не решили, чего хотят.
Но не в том ли бесценное достоинство прошлого, что его можно извлечь из послушной памяти в любую минуту, а порой оно внезапно - и часто помимо желания обладателя - встрепенется само, окликнутое то ли полузабытой мелодией, то ли тонкой струей щемящего душу запаха, будь то корица, разогретое машинное масло или веточка жасмина, которая сейчас валяется в пыли на трамвайной остановке, а там, в прошлом, украшает петлицу и пребудет в том положении вечно. Человек - хозяин своего прошлого, равно как и наоборот, что тоже не редкость...
"<Жизнь> действует не путем ассоциации и сложения элементов, но с помощью диссоциации и раздвоения".
Уже повисла пауза, длинная и тягучая, как провода в степи,
Свобода, – сказал милиционер в камуфляже, с резиновой дубинкой у пояса, – это всегда одиночество. Чем совершеннее свобода – тем полней одиночество.– Что? – удивился он.– Я это говорю к тому, что любая привязанность есть первый шаг к рабству, – охотно пояснил милиционер, оставляя свой пост возле обменного ларька и подходя ближе.– Вряд ли, – нерешительно сказал он.– Да-да, – ради убедительности милиционер коснулся наручников, болтающихся у него на поясе рядом с дубинкой. – Именно так. Даже если это привязанность к домашним тапочкам. Или к единственному сорту сигарет. Или к стране. Особенно к стране.– Я не курю, – сказал он. – И у меня нет домашних тапочек.– Значит, вы очень одиноки, – сказал милиционер. – Я вам завидую.
... музыка не исцеляет, она только инфицирует раны, которые почти уже зажили. Всего пара аккордов какой-то паршивой забытой песенки могут разрушить все, в чем годами себя убеждаешь.
I believe that the world could be different. I believe that our destinies aren’t chains around our necks, but wings that give us flight.
- А персонально вам я скажу так: если относится к людям как к грязи, у вас никогда не будет ни друзей, ни нормальных отношений с женщинами. Лишь враги и рабы будут сопровождать по жизни.
— Я хочу, чтобы ты надел рубашку, — попросила я.
— Почему? — он вопросительно изогнул бровь. — Трудно сосредоточиться?
— Немного, — признала я. — Но по большей части потому, что ты весь взмок.
Он лукаво улыбнулся.
– Так уж устроен мир, что в самые важные моменты своей жизни мы должны делать выбор. Я вот долго думала… неправильно говорят люди, будто женщина похожа на кошку, а мужчина на собаку! Всё как раз наоборот! Мужчины сильнее привыкают к дому, к родной стороне, значит, они как раз кошки! А для женщины самое главное – с кем жить, мы, как собаки, готовы следовать за теми, кого любим. И совсем не важно, какой это дом, город… или мир. Прими это сердцем, и тебе станет очень просто сделать выбор.
5. 61. Логика наполняет мир; границы мира являются также ее границами. Поэтому мы не можем говорить в логике: это и это существует в мире, а то – нет. Ибо это, по-видимому, предполагало бы, что мы исключаем определенные возможности, а этого не может быть, так как для этого логика должна была бы выйти за границы мира: чтобы она могла рассматривать эти границы также с другой стороны. То, чего мы не можем мыслить, того мы мыслить не можем; мы, следовательно, не можем и сказатьтого, чего мы не можем мыслить.
Ты — всего лишь пилюля, которую я позволила себе в ночь после развода. Пилюля с запахом бывшего мужа — чтобы, легче было принять. Я закрывала глаза и вдыхала его, расслаблялась. Но больше я не хочу, хватит с меня Андрея. Больше я не стану искать в чужих мужчинах частички мужа.
Забыть их обоих и жить дальше. Перелистнуть страницу.