Он попросил у меня позволения курить и глубже уселся в кресло.
— Я чувствую поэзию, только когда курю, — сказал он.
Некоторые социальные блага возникают как математический результат не слишком привлекательных социальных черт. Наверное, надо брать что дают.
У войны нет лица и имени. Нет созидающих чувств. Есть лишь неуемная жажда победы, подпитываемая ненавистью и азартом. Уничтожая друг друга, вряд ли кто-то их противоборствующих сторон видит за спинами друг друга глаза жён, матерей и детей. И смогли бы мы вообще сражаться, если бы стали думать о такой ерунде? Войне не интересно, сколько слез и горя кому-то причинит каждая смерть, и как много времени должно пройти, чтобы ненависть в сердцах целых поколений сменилась тихой скорбью.
- Почему это случилось именно с ним? Именно со мной? - А почему это должно было случиться с кем-то другим?
Ты где-то еще, не сейчас и не здесь, но мы встретимся. Я видела. Там, на краю кратера, на неизвестной планете. Я дышу с тобой, живу в твоем смехе, мечтаю твоими глазами.
Руки принца сами обхватили плечики секретаря, стиснули их так крепко, что девушка начала опасаться, что задохнется, прижали к себе и ни за что не желали отпускать, хотя он и понимал, что непозволительно так вести себя при королеве и старшем брате
Ложь, как лягушка, может раздуваться до такой степени, что ей ничего не стоит заполнить собой всю жизнь.
- Предупреждаю, - недрогнувшим голосом сказала я, - однажды в Мидвинтер-холле я половинкой яблока сразила наповал беглого трубочиста. Вообразите, на что я способна с двумя грушами!
Дракон ждал моей реакции. Наверное, хочет-таки увидеть, как юная дева закатывает глаза в полуобмороке и благодарит его за защиту. Подыграть этому ящеру, что ли
Великая мать Природа через воду открывает нам одну из своих тайн. Вода вечна и мудра, закончила Лиза свой рассказ, она предлагает нам истину, которую мы принимаем с трудом, как и всякую мудрость: «Наше счастье не обязательно связано с нашим здоровьем или с любовью».
Ощутила, как разговоры смолкли и все взгляды устремились в нашу сторону. Девушки жаждали скандала и впитывали каждое слово, каждый жест.
"Ворох тонкой бумаги на сердце пылиться
Облепляет она тонким слоем все лица
Я бессилен понять: кто ты? Имя забыто.
Человек или демон – бумагой все скрыто.
Я бумагу срываю, только сам я срываюсь.
Ты – моя или нет? Все понять я пытаюсь.
За твой образ в цветах я хватаюсь руками.
Я тебя разгадал. Ты – мое оригами."
Открыли бутылку, заговорили о любви. О чём же ещё под шампанское. Производители точно что-то доливают, гормональное. Сосед рассказал пару сюжетов. Не своих, из жизни знакомых офицеров полиции. Анна ответила историями подруг. Оба сказали «со мной бы такого точно никогда не произошло». Сошлись также на том, что между ней и ним ничего быть не может. Даже смешно. Они совершенно разные. Он – простой, от сохи. Забор починить, помидоры подвязать – вот и все интересы. Она хотела бы сейчас поговорить о Модильяни, зачем он рисовал такие глаза и шеи? Но не с кем. Так и сидели, далёкие и близкие. При этом сосед не хотел уходить. Анна не готова была его выпроводить.
Оказавшись на улице, потрясенно застыла на крыльце – прямо передо мной простиралось небо. Шагнуть было страшно, такое чувство, что дворец стоит на облаках, а стоит им развеяться, рухнет вниз
Я хочу сказать вот о чем : читая, я в конце концов превратился в какого-то книжного червя - для того, чтобы забыть Джанан и понять, что со мной произошло, чтобы вообразить цвета новой жизни, которую я так и не нашел, и чтобы приятно и с умом провести время - ладно, пусть не всегда с умом, - но меня никогда не захватывали интеллигентские претензии. И что самое важно, я никогда не презирал тех, кто испытывал подобные чувства. Я любил читать книги точно так же, как любил ходить в кино, листать газеты, журналы. Я никогда не делал этого только для того, чтобы ощущать свое превосходство над другими, чувствовать себя мудрее, глубже, я делал это только ради собственно пользы. И даже могу сказать, что став книжным червем, я научился смирению. Я любил читать книги, но, как и дяде Рыфкы - о чем я узнал позже, - мне не нравилось беседовать о книгах, которые я прочитал. Если книги и будили во мне желание поговорить, то по большей части они разговаривали сами, между собой, в моих мыслях. Иногда я слышал, как перешептываются книги, - они превращали мою голову в некое подобие оркестровой ямы, в каждом углу которой ведет свою партию музыкальный инструмент, и я замечал, что эта музыка в голове примиряла меня с жизнью.
Дедушка мороз, я не была плохой. Похоже, последнее время я была охуевшей от лавины проблем, ибо, плюнув на свои загоны и принципы, я всё же вмазала кому-то, кто, проходя мимо, посмел заржать и обозвать нас старыми клячами
Вторжение в чью-то частную жизнь никогда не приносит хорошего.
По мнению видного советского психиатра Арона Белкина, Горбачев относился к исключительно самоуверенному и болезненно нарциссическому типу личности.
Мы редко смотрим трезвыми глазами на тех, кого любим.
Бога-то нет. Коммунизм мы решили не строить. А причина, что бы верить другим, всё равно нужна. Всегда должны быть свои, и нужен способ превратить чужих в своих. Вот Афган стал таким способом. Неправильно жить наособицу.
Знаете ли вы, что латинское слово «Люцифер», другое мое имя, значит «светоносный» (от слов luxlucis, «Свет», и ferre, «носить», «нести»)? Оно не значит «приносящий тьму».
Якщо хтось переконує, що йому притаманна певна якість, він має навести випадки, які продемонстрували ту якість. Кандидат мусить назвати контекст, свої дії та результат. Якщо бракує одного з трьох компонентів - кандидат бреше.
У слов есть своё, особое волшебство, и сила его безгранична.
Постель — единственное место, годное для телефонирования. Кроме того, она изумительно предназначена для чтения, спанья и слушания канареек.
Но самая прекрасная вещь, которую дала нам земля, то, что превращает нас в человеческие существа, — это счастье делиться с кем-то. Тот, кто не умеет делиться, — калека, инвалид без чувств.