Её тело отпечаталось в подушках и креслах; в её обществе состарились и посеребрились зеркала; эта завитушка, образованная кольцевыми отметинами на столешнице, образовалась там, где жена тысячу раз ставила свою чашку; к этим старинным хрустальным стаканам прикасались её губы; это одеяло укрывало её в тот день, когда она ушла. Смерть не убирает за собой, не подметает, уходя. Все мы оставляем следы не только в виде праха и костей.
Признать, что ничего не знаешь, — первый шаг к знаниям.
Два раза в неделю она брала уроки у феи Вежливости и Точности и, вернувшись, показывала Петьке, как она научилась ходить — не боком, а прямо и легко, как снегурочка, а не тяжело, как медведь.
...умные и расчетливые люди непредсказуемы.
Прежде чем что‑то требовать — подумай, как ты с этим справишься.
Жажда знаний у них была почти маниакальная. Книги они глотали, не жуя, но проглоченное прекрасно усваивалось.
-А почему вы не приступаете к трапезе?
Усмехнувшись, герцог предельно честно ответил:
-Вполне обосновано опасаюсь подавиться.
-Он настолько невкусен?- откровенно удивилась.
-Вы настолько забавны, - парировал лорд Грэйд, - что есть опасность подавиться от смеха.
-О да, я вооружена и опасна, - согласилась, взмахнув ножом.
Характер не спрячешь, и мужчины чувствуют сильных и волевых женщин на каком-то темном первобытном уровне. Их можно обмануть почти во всем, но не в этом. Как ни старается дама с характером прикинуться мягкой и беспомощной кошечкой, сильные мужчины станут обходить ее стороной.
Из двух зол нужно выбирать меньшее: или лишиться всего, или пожертвовать одной частицей...
Позднее она призналась своему биографу Дональду Спото: «На самом деле мне никогда не нравился Голливуд. Я бы сказала, что он фальшив, – в нем много лицемерия и запутавшихся мужчин и женщин, чьи жизни полны боли. Непосвященным кажется, что голливудская жизнь гламурна и очаровательна, но в действительности это не так».
– Что здесь происходит? – раздался откуда-то сверху спокойный мягкий баритон человека, патологически уверенного в себе.
Жизнь приносит нам немало радостей. Правда, и достаточно огорчений. Ну, а если б совсем не жить, что бы у нас было тогда? Никаких радостей. И даже никаких огорчений. Ничего! Ровным счетом ничего! Тогда уж, по мне, пусть лучше будут огорчения.
Философ Спиноза был еще одним искателем логической вразумительности в мире, который и нелогической-то не обладает; его изгнали из конгрегации сефардов после того, как он, не обнаружив в мире никакого разумения, предложил использовать свое собственное.
Нужно ли всему давать название? Имена порождают вопросы. Разве недостаточно просто знать, что это существует?
«Он вновь ощутил ту самую боль, которая распространялась от его живота по всему телу, словно яд. Если это и было то, что называют муками любви, то ничего, приносящего счастье, в них не было. Он заметил, что по мере того, как его любовь к Ипек усиливалась, эти приступы недоверия и пессимизма стали появляться гораздо чаще. Он подумал, что то, что все называют любовью, и было этим чувством недоверия, страхом быть обманутым и разочароваться, но судя по тому, что все говорили об этом не как о беде, а как о чем-то хорошем и даже иногда как о чем-то таком, чем можно гордиться, его собственное положение, должно быть, было немного другим.»
Что мне теперь наверх рапортовать? Деревня взята без боя ввиду отсутствия противника?– Так… трщ-кптн… Доложим, что противник обращен в бегство!– Давай лучше сразу доложим, что противник обращен в жабу. Скорее поверят.
На дороге появилась сморщенная цыганка в высоких смазных сапогах. Увидев башню и компанию, она быстро побежала к ней:
– Дай погадаю, дай погадаю! Глаза твои заграничные! Ходила она между лежащими, сидящими и стоящими.
– Не надо, не надо, – отвечали ей, – мы свое будущее знаем.
Атилла спросил Адолба: "Они не ходят - они больные?" Адолб посмотрел на него одним глазом и подумал, потом сказал: "Они - богатые". Но Атилла видел их лица, он знал, что они больные.
Виноваты все мы. Мы взвалили на тебя слишком тяжелую ношу, и никто даже не задумался, насколько тебе тяжело.
Света так умела воздействовать харизмой, что человек сходу поддавался её обаянию, не задавая себе лишних вопросов.
Страх перед проступком низким и недостойным есть мужество. Стыд - это страх перед людьми, совесть - страх перед Богом.
Увы! Толстые умеют лучше на этом свете обделывать дела свои, нежели тоненькие. Тоненькие служат больше по особенным поручениям или только числятся и виляют туда и сюда; их существование как-то слишком легко, воздушно и совсем ненадёжно. Толстые же никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые, и уже если сядут где, то сядут надёжно и крепко, так что скорей место затрещит и угнётся под ними, а уж они не слетят.
Надо быть или очень благодушным, или очень хитрым человеком, чтобы овладеть доверием людей, которые имеют свои причины, чтобы на всякую такого рода попытку смотреть подозрительно, как на попытку воспользоваться этим довернем в ущерб их интересам.
• Если человеку приходит последняя крайность, тогда, делать нечего, он должен питаться тем, чем дотоле брезгал; он может питаться теми тварями, которые запрещены законом; всё может тогда пойти в снедь.
• Запорожцы, как дети : коли мало - съедят, коли много - тоже ничего не оставят.
• Неизвестно будущее, и стоит оно пред человеком подобно осеннему туману, поднявшемуся из болот.
Составители закона должны помнить, что они имеют дело с человеком, а не с вещью, готовою все вытерпеть.