К сожалению, так уж устроен человеческий мозг: он просеивает личные отношения и восприятия через сито памяти, оставляя только самые характерные, возможно, даже не самые важные моменты.
Мир меняется слишком быстро. Отвернешься на секунду от чего-то, что было вечно, — и от него уже одно воспоминание
Человек становится для тебя открытой книгой, если узнать его поближе. И его интонации, и окончание фраз, искорки в глазах — тончайшие символы, неведомые официальной науке, на которых можно при желании построить дружбу на всю жизнь
Надежда — хрупкая вещь, хрупкая, как цветок. Кто-то насмехается над хрупкостью, но это лишь те люди, для кого жизнь темна и полна тяжких испытаний, люди, которые злятся, не веря, что нечто хрупкое само по себе может давать кому-то утешение. Они предпочтут растоптать цветок сапогом, будто говоря: «Смотрите, как слаб он, смотрите, как легко его уничтожить!»
Питер вдруг понял со всей ясностью истинную суть шрама: не изъяном он был, а чудом. Все шрамы у кого бы то ни было за всю историю человечества были не страданием, но триумфом — триумфом над тленом, победой над смертью.
— Не ждите, что это будет самая прекрасная вещь на свете, и вы не будете разочарованы. — Отличный подход на все случаи жизни, — заметил он.
В глазах Господа все мужчины и женщины нагие. Одежда — фиговый листок, не более. А тела под одеждой — лишь ещё одна прослойка, одеяние из плоти под непрактичной оболочкой тонкой кожи разнообразных оттенков розового, жёлтого и коричневого. И только души реальны.
Ты предатель! Я всё видела!
— Я приехала полчаса назад и всё видела, папа! Теперь я знаю, что ты предатель! Удивление на лице мужа было столь огромным, что я на мгновение поверила в его искренность. Вот ведь Лев, стоит передо мной, такой же, как и обычно. А рядом с ним Алла…
— Мама, мамочка! В динамике телефона слышен голос дочери, в котором сквозит ужас. — Я домой приехала раньше… хотела сделать сюрприз… а здесь… мамочка! Я сжала телефон в пальцах и только и могла, что стоять, открывая и закрывая рот. — Что там, Даш? Только не молчи! — Здесь папа… и тётя Алла. Голые… в вашей постели!
Если мужчина не произносит ни слова, значит, он думает, и это хорошо. А вот если женщина молчит, то она что-то задумала, и ее мужчине сейчас будет очень плохо…
Не каждая встреча может что-то изменить. Большинство разговоров были просто дружелюбным обменом воздухом.
Оказывается, это большое искусство — ходить медленнее, чем тебе велит инстинкт, соизмеряя шаг с человеком куда меньшего роста и не испытывая при этом ни раздражения, ни неловкости. Фокус был в том, чтобы вообразить, будто идешь вброд в воде по пояс под надзором судьи, который начисляет тебе дополнительные очки за равновесие.
Почему пустейший разговор оказывается чреват всяческими ловушками и подвохами? Отчего люди не могут просто помолчать, пока не найдется действительно существенной темы для того, чтобы высказаться?
Трудно заставить людей понять, что их жизнь жестока и ограниченна только потому, что они ее так воспринимают. Трудно заставить людей увидеть, что неоспоримые факты существования не так уж бесспорны. Трудно найти слово проще, чем «непреложно», чтобы сказать о «непреложном»
Большинство истин довольно банальны на самом деле. Но мы усложняем их из чистого стеснения. Простые истины покрыты одеждой сложности. Единственный смысл лингвистической одежды в том, чтобы люди не увидели содержимого наших обнаженных сердец и разума и не сказали: «Отстой!»
«Как говорится, когда ты разговариваешь с котом — это не страшно. Страшно, когда кот отвечает тебе
Магия развеивается, когда умирает тот, кто её наложил. Но проклятия иногда остаются. Они больше, чем просто магия. Они — концентрация ненависти. Человека уже нет, а его злоба всё ещё существует. Она крайне живуча
Когда находишься в неволе, свобода представляется чем-то прекрасным. Кажется, если добьёшься её, всё остальное наладится само собой. Но в реальности всё иначе
Возможно, однажды Катрина станет достаточно сильной, чтобы вернуть себе контроль над телом. Что тогда станет со мной? Я всё ещё буду существовать или просто-напросто исчезну?
Я определённо должна вернуться домой. Это не мой мир, мне в нём не место. Вряд ли я буду здесь счастлива, я — дитя двадцать первого века. Автомобили, стиральные машины, душ и туалет, интернет, даже телевидение — мне уже всего этого не хватает. А дальше будет только хуже
Ненавижу тебя! — кричала я. — Это всё ты! Чтоб ты сдох! Ах да, ты уже… Даже тут он меня опередил. А я мучаюсь. Предатель! Подлец! Мерзавец!
Она смотрит мне прямо в глаза. Из-под вразлёт бровей смотрит, не мигая и не отводя взгляд. И как я раньше не замечал, что у неё зрачки слегка вытянуты вертикально, как у кошки? — Ты стала похожа на кошку, — говорю сипло. Хочется прокашляться, прочистить горло, но не выходит. Из груди вырывается спертое, хриплое дыхание, которое с трудом протискивается из лёгких.
Мне ещё никогда не целовали рук. Что там — меня вообще никогда не целовали.
— Очарован, — протянул дракон раскатистым баритоном, и у меня по спине пробежали мурашки. Как ни странно, не от страха. Нормальный эльф вообще не должен ничего испытывать. Ни страха, ни восторга. Мы идеальны в нашем Покое